Дом
Шрифт:
останется прежним. Пусть станет старше, но так и не вырастет в этом доме. И
никогда не узнает что-то другое, не узнает любви, желания или ненависти…
Нет. Он познает ненависть. Теперь годами будет чувствовать ненависть и
обиду, потому что уже ощущал в себе их горечь. Словно потерпев поражение, он хотел кричать, вопить и злиться. Дом должен остановиться, должен
перестать управлять его временем и жизнью, потому что, как бы он ни любил
его – а он всегда его любил– он должен отпустить. Не сейчас, но однажды.
Скоро.
Он повернул за угол, сделав длинный круг, прежде чем пойти домой.
Словно чувствуя его настроение, Ворота раскрылись, и петли громко
заскрипели в тишине вечера. Лозы не потянулись его встречать, не обвились
вокруг его рук. Ничто не выдохнуло с нежностью в его волосы. Все во дворе
замкнулось в себе, листья дрожали, словно их шевелил ветер.
Шумно шагая по дорожке, он не сводил взгляда с входной двери. Гэвин
задумался, ждет ли Дом, насторожившись, что он ворвется внутрь. Он должен
понимать, какой будет его реакция, и что он будет злиться. Если бы их заметил
кто-то другой, они с Дэлайлой выглядели бы как очередная пара целующихся
подростков в парке.
Но то, что сделал Дом, было безумием. Деревья не трогают людей, ветви не
цепляются за вещи людей, словно ревнивая девчонка. Кто-нибудь мог пройти
мимо и увидеть ветви под его одеждой и эту сплетенную мрачную пещеру над
ними, и что тогда? На что это было бы похоже? Кто-то мог обнаружить их.
С Домом все было в порядке, когда он уходил утром, – и было очень тихо.
Как и в последние несколько дней. И, если подумать, было слишком тихо.
Словно Дом ждал. Выжидал, когда Гэвин встретится с Дэлайлой.
Он в спешке зашагал быстрее, топая еще громче. Обычно он не топал, когда
злился, – это было неуважительно. Он никогда не хлопал выдвижными
ящиками и не тащил по полу стулья, всегда контролируя свои шаги и голос. Но
теперь ему было плевать. Он даже хотел сходить с ума. Это было бы так
хорошо. Гэвин собирался кричать и вопить, положить конец этому безумию, пока не случилось чего-нибудь ужасного. Он вдруг обеспокоился, мог ли
слышать Дом его в кабинете музыки или где-нибудь еще, мог ли наказывать не
только за то, что у него появилась девушка. Он знал, что это невозможно, но
разум, погрузившись в паранойю, заставлял его вспоминать все разговоры, что
случились за последние несколько недель.
Он вошел в прихожую и прислушался – теперь его очередь ждать. Гэвин
смотрел на пол, на коврик, что лежал у входа, сколько он себя помнил.
Он играл здесь машинками из спичечных коробков, читал множество книг, строил небоскребы из лего, такие высокие, что ему нужно было встать на стул, чтобы их закончить. Коврик был мягким, бежевым с синим, привычно уютным, а узор был таким знакомым, что он мог легко представлять его в голове, – но
сейчас тот казался ему чужим.
Как и все остальное.
Гэвин все еще помнил каждый раз, когда играл в одиночестве, а Дом за ним
присматривал. Он никогда не задавал вопросов о голосах, доносившихся
снаружи, о смехе детей примерно его возраста. Порой он видел в окно, как они
на велосипедах проезжают мимо Ворот, случайно находил мяч, закатившийся с
соседнего двора.
Как-то раз по пути домой он увидел группу детей. И за ужином он
рассказывал, что они делали и во что играли, а на следующий день после школы
на заднем дворе появился батут, собранный и стоящий на влажной траве. Он
вышел во двор, жмурясь от косых лучей солнца, решив, что ему мерещится.
Разве у него день рождения? Или он забыл о каком-то празднике? Вроде нет.
Решетчатая Дверь подпихнула его спуститься по ступенькам во двор, и
Гэвин понял, что батут стоит там для него. В подарок. Дом без причины сделал
ему подарок, чтобы увидеть его счастливым.
Гэвин тогда прыгал весь день. Он научился делать сальто назад и вперед и
обернулся, только когда услышал смех и аплодисменты по другую сторону
забора. За ним наблюдали дети из школы; его было видно только на вершине
каждого прыжка. Гэвин улыбался им и махал, превратив в игру каждый раз, когда их головы появлялись и исчезали, пока он прыгал.
Они играли на улице, даже звали его и спрашивали, могут ли зайти
поиграть. Гэвин не знал, что им сказать. Разрешит ли Дом зайти друзьям? Никто
его никогда не просил об этом, и Гэвин не знал, можно ли так делать. Он
спрыгнул на траву, споткнувшись и быстро вернув равновесие, и взбежал по
ступенькам внутрь. Но Дома его уже ждал ужин, Задняя Дверь закрылась на
замок, окна закрыли шторы, и нового батута не стало видно.
А на следующее утром батут пропал.
Гэвин никогда не спрашивал о нем, как никогда всерьез не задавался
вопросами о том, что делает Дом.
Когда исчезла книга, которую он читал, и Гэвин начал ее искать, его
толкнул шкаф с книгами. Когда однажды не включился телевизор, он было