Дом Иветты
Шрифт:
— Девочку не трогать! И вообще ни к чему не прикасаться — донесся из спальни ее властный окрик.
Ей что-то возразили.
— Не препирайтесь! — оборвала она. — Приведите лучше фотографа. Начальника следственного управления сумели поднять с постели, так, будьте любезны, поднимите фотографа.
Касумову Карина Рубеновна нравилась и как следователь, и как женщина. Умна, обоятельна, грациозна. Он, не скрывая, восхищался ею. И сейчас, услышав ее слова, Касумов возмутился отсутствием фотографа, а затем, глядя в сторону Левашова, обьявил:
— Следствием займется Карина Рубеновна. Она докопается.
— Убийца, кстати, задержан, — сообщил Левашов.
Оказывается ребята «наружки» видели как тот субъект прошел в квартиру Манучаровой.
Дверь не взламывал. Он что-то сказал и Иветта открыла ему… Через полтора часа к подьезду подкатило такси. И из квартиры Манучаровой тотчас же с двумя чемоданами в руках, вышел тот поздний ночной гость. Ноша для него, здорового парня, очевидно, была неподьемной. Чемоданы он не нес, а волок… Хорошо догадались одного из «наружки» послать вслед за отьехавшим такси.
— В чемоданах, — докладывал Левашов, — обнаружили большое количество драгоценностей, около миллиона рублей, сто тысяч долларов и, принадлежащую Манучаровой соболью шубу. Паспорт у задержанного оказался фальшивым. С явно подклеенной фотографией. На имя Козлова Юрия Николаевича. Личность устанавливается…
— Я все установлю, Адыль Рагимович, — вмешалась Жамкочян.
— К 12 часам дня вы будете обладать всей информацией… Кто? За что? Почему?
…Жамкочян он вызвал к себе часа в три дня. Она была грустна и оттого, наверное, еще прелестней чем когда-либо. Казалось, что в иссиня-серых глазах ее лежит снег, а на нем мерцают золотые лоскуты закатного солнца. Ну точь — в точь, как на вершинах его родных Кельбаджар. Ему страшно как хотелось взять ее лицо в ладони и… Она это почувствовала и с укоризной, мол не место, остановила его.
— Хорошо, — нехотя согласился он.
— Дело в том, Адик, что я сызмальства дружила с Иветтой.
— Но в «Доме Иветты» тебя не засекали, — ввернул он.
— Да нехорошим делом она занималась… Тем не менее, согласись, какие у ней были организаторские способности! Какой была умницей! Так сумела поставить дело, что о ее «Доме» знали во всем СССР… При всем при этом, Адик, Иветта была несчастной женщиной. С несложившейся личной жизнью. Ее надломил развод с Манучаровым…
— А что ты хотела от него?! Он застал ее в постели с любовником.
— Да за ней водился такой грешок. Погуливала… Отец ее — Самвел Саркисович часто устраивал ей нагоняи. Переживал за нее… Ты кажется когда-то работал с ним?…
— Работал, — задумчиво протянул Касумов. — Я Самвелу благодарен за многое. Он научил меня нашему делу. Но особенно за то, что Самвел рекомендовал тебя ко мне на службу… Кстати, как он?…
— Болен. В клинике. Подскочило давление… О случившемся пока не знает…
— Ну ладно, Кариночка… Давай о деле.
— Убийца рецидивист, — рубленными фразами докладывала она. — Дважды осуждался за разбои. Год как в бегах. Находится во Всесоюзном розыске. Работает в одиночку. Фамилия Кортиков Сергей Иванович. Эта фамииля его приемных родителей. Он взят был ими из детдома в возрасте полутора лет. В списках детского дома Кортиков значился под другой фамилией… Дадашев Галиб Аронович…
— Что?! — вскинулся Касумов. — Не может быть!!
— Правда странно… Дадашев и вдруг Аро-нович, — поняв реакцию шефа по-своему сказала Жамкочян.
— Страшно как странно, — глухо проговорил Касумов.
— У меня в руках справка… Посмотри…
— Не надо! Не надо! — отшатнулся он от протянутой бумаги.
— Что с тобой, Адик. На тебе лица нет.
— Ничего. Оставь меня.
Остановил он ее у самых дверей.
— Карина, сходи к старику Григоряну. Расскажи.
Самвел Саркисович проснулся в прекрасном расположении духа. Весь день хотелось петь. И он напевал. И шутил. И заигрывал с медсестрами. И зазывал в палату ходячих больных, потучуя их разными яствами, от которых ломился стол. Несколько раз звонил дочери. Телефон не отвечал.
— Ушла негодница, — жаловался он, мерившему ему давление врачу. — Теперь придет без моей внучки. А внучка у меня — чудо! Посмотрит, крикнет: «Дед!» — и словно год жизни дарит.
Ближе к вечеру пришла Жамкочян.
— Кариночка! Радость моя!… Ты одна. Без Иветты.
— Что такое? Что случилось? — почувствовав недоброе спросил он.
— Она не придет, Самвел Саркисович…
И разрыдавшись, Жамкочян стала рассказывать старику обо всем случившемся.
— Убийца, дядя Самвел, выродок человеческий. Его зачал зверь…
— Кто он? — спросил Григорян. — Что за женщина родила его?
— Дадашев Галиб Аронович… Так он значился в списках Шувелянского детского дома.
— Что?! — вдруг закашлявшись, выдавил старик. — Не может быть! Лицо его побагровело. Глаза выпучились. И из полураскрытого рта с хрипом вырвалось:
— Потаскуха…
На похоронах семьи Григорян Адылю Рагимовичу неожиданно стало плохо. В сердце словно острыми клыками вцепилась собака. Он вскрикнул и тяжело повалился на изгородь чьей-то могилы.
Очнулся Касумов в больнице. Глядя в лицо склонившемуся над ним врача, он тихо не без ужаса прошептал:
— Арон?!… Это ты?!….
— Я — врач. К вам дочка.
— Арон… Не смотри так… Я тоже мучался… Но жил… Это хуже, Арон…
— Папа, ты что меня не узнаешь? Это — я… — сказала дочь.
Поймав ее за руку, Касумов потянул дочь на себя.
— Рена… И ты здесь?… Такая же… Нисколько не изменилась… Я тебя любил… Очень любил… Не молчи… Не молчи… Виноват я…
— Это я, папа!… Лейла… Доктор, что с ним?
Вместо ответа врач крикнул:
— Сестра! Срочно реаниматоров!…
Глядя стынущими глазами на дочь, Касумов с усталым отчаянием произнес:
— Боже! Страшна твоя месть…
апрель 1997