Чтение онлайн

Знание и вправду освобождает. Не так давно я обедала с отцом. Мы отправились на террасу, чтобы насладиться прекрасным днем, и с первой же минуты эта наша встреча не походила ни на одну предыдущую. Я вдруг увидела, что он постарел. Это было более чем оправдано – ему исполнилось семьдесят восемь лет. Но до того дня я и представить не могла, что мой отец Каннибал подвержен естественным законам разрушения. На той террасе я вдруг увидела перед собой почти дряхлого человека, и ничего людоедского в нем не было. Наоборот, теперь он старался есть только овощи, чтобы держать в форме себя и свой желудок. Завтрак прошел весело, нам было хорошо вместе, мы смеялись до слез и ни разу не поссорились, как всегда бывало прежде. На закуску, опьянев от веселья и вина, я позволила себе нескромный вопрос:

– Что все-таки произошло между тобой и мамой?

Мое любопытство вовсе не показалось ему неуместным. Он взял бутылку «Риохи», чтобы налить себе последний стакан, и вздохнул.

– Это длинная история.

– У меня есть время.

– Во-первых, и я плохо себя вел, и она плохо себя вела, и оба мы плохо себя вели, и под конец причинили друг другу много вреда. Но если ты ищешь виноватого, то вот он, перед тобой. Мне первому все это осточертело. Я был мудак, детка. Уж прости мне это слово.

Но я не искала виноватого. На этот раз не искала.

– Я просто хочу знать, что произошло. Скажи, ты был когда-нибудь влюблен в маму по-настоящему?

Отец поднял брови, притворяясь, будто вопрос его шокировал.

– Был ли я влюблен? Еще как! Словно мальчишка. Мы оба были очень молоды. Ты даже представить себе не можешь, как она была восхитительна. Она излучала свет. И была самой многообещающей молодой актрисой в Испании. В общем, мы составляли прекрасную пару. Когда мы объявили о нашей помолвке, мы вошли в моду. Нас всюду приглашали, с нами здоровались на улице, импресарио рвали нас на части, и она была так весела, так красива… казалось, весь мир у наших ног, казалось, жизнь – это непрерывный праздник… Вот так-то.

Мой отец красил остатки своих волос – старомодные штучки старого актера. В безжалостном полуденном свете была ясно видна линия отросших корней. Ему бы больше шел натуральный цвет, подумала я, вспомнив седую шевелюру Феликса.

– Так что же произошло потом?

– Не знаю. Не на тот номер поставили. Не повезло. Два-три сезона прошли очень плохо, пьесы, в которых мы играли, провалились, пришли новые актеры, которые нравились публике больше, и в кино нам тоже не повезло. А может, мы были недостаточно хороши, откуда мне знать. Или я был недостаточно хорош, твоя мать постоянно говорит, что она была прекрасной актрисой и что карьеру ей испортил я. Может, так оно и есть. Вскоре после свадьбы, пока дела у нас шли хорошо, мы создали собственную труппу, но два-три провальных сезона разорили нас, мы на целую вечность погрязли в долгах. Чтобы выбраться из этой ямы, приходилось браться за все, что предлагали, играть самые кошмарные роли. Но и это не слишком-то нам помогло.

– Тогда у вас и начались склоки.

– Именно так, это вполне объяснимо. Насчет рая в шалаше – это полная ерунда. Да и актером вообще быть тяжко. Мы тщеславны, это правда, но самое неприятное состоит в том, что переживать провал приходится у всех на глазах. Ведь неудачи терпят все, верно? Большинство людей не достигают в жизни того, чего они хотели. И ты тоже, ведь так? Ты всегда хотела добиться литературного успеха, и что же? Тебе уже немало лет, а ты все пишешь глупые книжонки про всяких курочек.

– Ну спасибо, папочка.

– Прости, детка, не сердись. Во-первых, хотя бы потому, что тебе удалось сделать больше, чем сделал я. Ведь что такое я? Ничтожество. А во-вторых, лучше, наверное, отдавать себе в этом отчет и переварить как можно раньше. А главное, надо понимать, что это нормально. Я хочу сказать, что мы доживаем до определенного возраста, оглядываемся назад и видим, что не достигли того, чего хотели. Ну и что? Такова жизнь. Иначе говоря, жить значит терпеть неудачу. Но большинство людей переживают это у себя дома, молчком. А переживать провал на сцене, перед всем миром – хуже нет ничего на свете. Да, ничего нет хуже, чем быть актером – про него все всё знают.

– Ты вгоняешь меня в тоску, папа. На самом деле.

– А ты не тоскуй. Я же отличный комический актер! Глядя на меня, ты должна корчиться от смеха.

Я жестом подозвала официанта.

– Это надо отметить.

– Что?

– Что мы с тобой два неудачника, которые понимают это. Великолепно! Больше не надо страдать ради победы, больше не надо бояться, что у тебя ничего не выйдет. Хуже у нас с тобой уже не будет. Да здравствует свобода!

– Вот именно, детка, ты совершенно права. Особенно в том, что касается меня. Я-то теперь больше ни во что ввязываться не буду. Мне виски! И к черту простату!

Мы чокнулись и выпили, как старые друзья. Никогда еще мне не было так хорошо с отцом.

– Продолжай, – попросила я, удобнее устраиваясь на стуле.

– Что продолжать?

– Рассказывать. Ты остановился на том, что дела у вас пошли плохо в профессиональном смысле и между вами начались раздоры. Я к тому времени ведь еще не родилась?

– Нет, конечно, не родилась. Это все было в сороковые годы, тебя и в помине не было.

Он замолк и задумчиво уставился на свое виски.

– Знаешь, а на самом деле все было не так, – сказал он наконец. – Не материальные трудности испортили наши отношения. Да, конечно, мы ссорились, мы очень нервничали… Но мы любили друг друга. Мы уже пять лет как были женаты, но по-прежнему любили друг друга. А потом произошло то, что произошло.

Он снова умолк Я тоже не открывала рта: признания держатся на очень тонких нитях воспоминаний, и нельзя слишком сильно тащить их из клубка.

– Мы заключили контракт с одной труппой варьете на долгое турне по провинции – Бильбао, Сарагоса, Валенсия, Барселона… Работка была не блеск, пьеска в народном духе с танцами и пением, а в качестве интермедий – маленькие комические номера. Вот в них-то мы с твоей матерью и выступали. Но все же это был контракт, нам платили, мы могли быть вместе. Вот мы его и подписали. И тогда я сошел с ума.

Отец потряс свой стакан, и кусочки льда зазвенели, как хрустальные колокольчики.

– Я сошел с ума из-за одной женщины. То была не любовь, Лусия, я тебя уверяю. Это было больше чем любовь, это была болезнь. Как только я ее увидел, я потерял рассудок, я мог думать только о ее глазах, руках, словах, о ее голосе, о ее губах. О ее потрясающем, великолепном теле, которое стало для меня единственным местом в мире, где я мог найти облегчение своим страданиям. А страдал я невыносимо. Не знаю, поймешь ли ты меня, но с той женщиной у меня был не роман, то была катастрофа. Вдали от нее я умирал, а вблизи – хотел умереть. Я до сих пор не понимаю, что тогда со мной произошло, но я ушел далеко, очень далеко от того человека, каким всегда был. Я превратился в подлеца. Я делал ужасные вещи. Например, бросил твою мать в Сарагосе одну, в жалком пансионе. Без денег и без работы. Та женщина была звездой в труппе, где мы получили контракт.