Чтение онлайн

— Делай, как знаешь… Смотри только, чтобы после не каяться, — наконец сдался Петр Петрович.

Марья Степановна очень была счастлива.

Миловидовы заявили, что они оставляют девочку у себя на воспитание, на что, вероятно, и надеялась принесшая ее женщина.

Спокойно и хорошо зажила Люба в маленьком домике. Она недолго дичилась своих новых друзей, нежно полюбила их и зачастую приводила в умиление неожиданной лаской. Петр Петрович совершенно примирился с малюткой и, казалось, никого так не любил, как «козочку» (так называл он Любу).

Для неё припрятывал он лучшие кусочки, ей посвящал все свободное время и заступался перед бабушкой.

Целый день в маленькой квартире раздавался звонкий голосок: то пелась песенка, то слышался смех и возня с кошкой, то Люба просто болтала без умолку с бабой-Маней. Отрадно было на душе у Марьи Степановны: она не видала, как проходили дни. Как только обхватят ее маленькие ручки и провинившаяся шалунья перебирает все самые нежные названия, нарочно выдуманные для бабушки, старушка забудет и побранить ее.

— Ты кого же, козочка, больше любишь: меня или бабу-Маню? — спросил как-то раз Петр Петрович за обедом Любу.

— Бабу Ма… тебя… — колебалась девочка. — Обоих больше люблю! — радостно воскликнула она и, как котеночек, стала ласкаться к своим милым друзьям.

— А что, как вдруг да мы с бабой-Маней в Америку уедем, а ты одна останешься? — подсмеиваясь, шутил Петр Петрович.

Девочка нахмурилась, губы у неё задрожали, и она громко рыдая, бросилась к старушке.

— Не надо, не надо, — твердила она.

Марья Степановна укоризненно взглянула на мужа и прижала к себе белокурую головку.

— Ну, уж, Петр Петрович, сами не знаете, зачем раздразнили ребенка, — недовольным тоном проговорила она. — Полно, Любаша, перестань, моя крошка, ведь дедушка шутит; разве это может быть? Ты только подумай.

— Эх, козочка, какая еще ты глупышка, как я посмотрю на тебя. Ну, полно, полно, помиримся, — и он привлек к себе улыбнувшуюся девочку.

Мирно и счастливо проходило детство Любы. Все в этом укромном уголке, куда не ждано, не гадано забросила ее судьба, было ей мило и дорого: и Дружок, и Васька, и маленький садик, а особенно дедушка и бабушка. Часто, задумываясь, посматривала она на Марью Степановну; каждая морщинка на её лице, беленький чепчик, темный будничный капот, — все это ей так знакомо и любимо, и стоило только старушке поймать её взгляд, как она раскраснеется и бросится ей на шею…

— Ты — моя дорогая, золотая, брильянтовая, самая лучшая на свете, — шепчет девочка, не зная, как и выразить свою безграничную любовь.

Все, что знала Марья Степановна сама, всему научила она и Любу. Девочка шила, вязала, вышивала и была, действительно, хорошей помощницей старушке. Она убирала комнаты, помогала ей в стряпне, зашивала, что могла, и считала себя очень счастливою. Бывали, однако, и для Любы тяжелые дни, это — когда хворал кто-нибудь из её старичков. Грустною такою становилась тогда девочка, ходила на цыпочках, боялась громко заговорить, так и смотрела в глаза, стараясь угадать желание дорогого больного.

— Ну, что, лучше ли тебе, бабенька? — шепотом спрашивала она, зная, что у старушки болит голова. — Я сейчас, сию минутку переменю тебе компресс, а ты лежи, уж не вставай сегодня, я все приготовлю для дедушки; он ведь добрый, не рассердится, если что будет не так, — и маленькая хозяйка серьезно хлопотала, стараясь как можно лучше выполнить свои обязанности.

Наступила осень. Стояли чудные теплые дни. В маленьком садике у Миловидовых созрели яблоки; подсолнечники, наклонив свои тяжелые головки, словно просились прочь со стеблей; чижи, повешенные в клетках у крыльца, звонко чирикали. В воздухе было тихо, и лишь протяжный звон колокола ближайшей приходской церкви громко раздавался среди этой тишины, и густые звуки его словно висели в воздухе. Было воскресенье. В чистом ситцевом платьице, гладко причесанная, небольшого роста, на нижней ступени деревянного крылечка сидела девочка лет 10. Эта была Люба, В руках у неё была книжка; она готовила урок.

— Что это, как голова болит! — проговорила она, закрывая книгу и вставая: — Сорву три яблочка, пусть баба-Маня спечет нам… Что-то кислого захотелось.

Она подошла к дереву, сорвала яблоки и вошла в квартиру.

— Бабушка дорогая моя, спеки нам яблоки — так мне захотелось. Впрочем, я и сама положу их в духовой шкап.

— Зачем же три, Любаша? Ведь мы не маленькие, пусть бы тебе остались.

— А я разве маленькая? — улыбнулась Любаша. — Нет ты знаешь, я одна ничего есть не стану.

— Да что это ты как будто невеселая сегодня? — проговорила старушка, целуя девочку. — Что с тобой, мой ангел?

— Голова что — то болит, баба-Маня, да ты не беспокойся: это пройдет.

— Как не беспокоиться… Положи-ка компресс, приляг да оставь свои уроки; если нездоровится, то, конечно, в школу не пущу завтра.

Девочка легла.

— Петр Петрович, — говорила старушка, входя к мужу в кабинет, — Любаша сегодня что-то очень дурно выглядит, — она ведь совсем больна.

Петр Петрович отложил в сторону газету и быстро направился в кухню.

— Ты что это, сударыня, себя так худо ведешь? — шутил он, прикладывая руку к голове девочки. — Да ты вся горишь? Что с тобой, Люба? — тревожно спрашивал он. — Я схожу, Машенька, за хиной, а ты переменяй компрессы.

— Да не беспокойся, дедушка, родной мой: пройдет ведь, — говорила Люба, но Петр Петрович уже скрылся за дверью.

Все домашние средства перепробовали старики, но девочке не было лучше. К вечеру жар усилился, она металась и бредила. Пригласили доктора.

— У вашей девочки тиф, — объявил он перепуганным старикам, прописал лекарство, сказал что делать и уехал.

Ужасные дни наступили для Миловидовых. Петр Петрович перестал ходить на службу и все время проводил у постели больной.

— Ну, что, моя голубка, что, моя радость, лучше ли тебе? — поминутно спрашивал он, целуя худенькие ручки девочки.

Дивилась Марья Степановна. Она никогда не подозревала за своим мужем столько нежности. Случалось, что она заставала его в кабинете такого печального. Он сидел, охватив голову руками, и, казалось, совсем был убит горем.

— Полноте, Петр Петрович, голубчик, не горюйте так. Бог милостив, теперь ей лучше, поправится наша Люба.