Чтение онлайн

— С-с чего мне щедрым быть? — удивился Горын.

— Ты с-старший мужчина моего рода здес-сь, но ничего не подарил родной с-сестре, лишь одолжил подобно тому, как рабам даёшь ошейники, а музыканту инс-струмент. Ты не берешь меня за добычей, я не имею ни собс-ственного золота, ни с-скота. Отцу было бы с-стыдно от твоей с-скупости и трус-сости за мою чешую.

Грива брата поползла вверх.

— В твоём возрас-сте у отца уже была с-семья, ты же одинок. Я — твоя с-семья, и у меня нет ничего, как у пос-следней нищей. Матери было бы с-стыдно от того, каков ты.

Брат смотрел на неё с удивлением и негодованием, грива привстала, зрачки сузились в точки, но Рахель не опускала ни взгляда, ни собственной гривы. Вдруг он рассмеялся.

— Ладно, я буду щедрым. Ты хочешь золота? — он встал и новая грелка по-птичьи вскрикнула, но брат не обратил внимания. Он поднял кувшин, стоящий у стены, и высыпал на ковёр горку магнитных голдеров.

— Бери, с-сколько унес-сёшь, и не говори, что мать с-стыдилась бы меня! — великодушно сказал он и зажмурился, сам собой довольный.

— Мне не надо твоего золота, — высокомерно ответила Рахель. — У тебя ес-сть рабы — у меня нет с-своей грелки. У тебя ес-сть шатёр — у меня нет с-своего жилья. У тебя с-сотня верблюдов — я тряс-сусь на твоём, за твоей с-спиной.

— Пс-с тебя подери! — даже с каким-то уважением произнёс Горын. — Ты поразительно наглая и жадная. Что, прис-смотрела пленника?

— Да.

— И верблюда?

— Хочу твоего.

Горын расхохотался с видимым удовольствием. Это было нечто новое и ему понравилось, по крайней мере развлекало.

— Прос-си много — получишь что-нибудь. Прос-си мало — ничего не получишь, — Рахель пожала плечами.

— Выберешь из табуна с-себе с-самку пос-спокойнее, — сказал он. — С-седло я дам. И грелку эту новую забирай, дарю! И мас-ска матери тоже твоя. Не с-смей говорить, что я скуп.

— Благодарю тебя, братец, — Рахель обхватила здоровой рукой его за шею, обвила хвостом ногу, поднялась на цыпочки и потёрлась головой о его щеку, как делали в Горе, меняясь запахом.

Она впервые прикоснулась к нему, Игорр даже растерялся поначалу, но затем нагнулся и потёрся носом тоже. Они немного простояли, прижимаясь друг к другу чешуёй и языками щупая воздух.

— Я и забыл, что такое родная кровь, — задумчиво произнёс он. — Так с-странно…

— Что? — спросила Рахель, отводя за спину руку с украденным с его шеи ключом.

— Чувс-ство у меня в груди… — продолжил Горын, отстраняясь и внимательно глядя ей в глаза. — Под чешуёй. Знакомое такое…

— А что ты чувс-ствуешь? — с улыбкой спросила Рахель.

— Что ты меня наебать пытаешьс-ся!

Он вцепился ей в руку и сдавил так сильно, что в запястье что-то хрустнуло и ключ от клеток выпал на пол. Вслед за ним от подсечки упала и сама Рахель. Резкая боль вспыхнула в сломанной руке, но она была ничто по сравнению с дикой злобой, поднявшейся в сердце, и она зарычала. С визгом бросились прочь из шатра обе грелки, старая и новая. Ра перекатилась и врезала хвостом Горыну по ногам, оплела левую щиколотку, дёрнула. Брат не успел отпрыгнуть, не удержал равновесие и рухнул сверху, тяжёлый, словно дом. Рахель впилась в едва зажившую его щеку и мотнула головой. Рот наполнился кровью, как было на ринге недавно, и как было очень, очень давно, в тот день, когда Рахель появилась из яйца и потрошила остальную кладку. Брат с рёвом выгнулся и когтями вцепился ей в плечо, с хрустом прокалывая кожу — как тиски на ней сомкнулись. Рахель не сдержалась от яростного крика и разжала челюсти, но тут же снова сжала их, только ниже, на более мягкой шкуре его груди. Они рычали и катались по шатру, во все стороны летели от ударов куски ковра и вспоротые подушки, из них сыпалась набивка — сухая трава и козья шерсть. Покрытый собственной кровью, облепленный этой палой шерстью Горын был похож на пс-са из преисподней. Его грива торчала дыбом и Рахель с лютой злобой кромсала эту гриву, не чувствуя боли в сломанных руках. Изворачивалась змеёй, чтобы укусить его снова, и снова, вцепиться, провернуть с куском плоти, пока он не отпрянул прочь, поражённый её дикой злобой. Не теряя ни секунды Рахель прыгнула на него — и получила удар двумя ногами, как сама на ринге била. Она отлетела в сторону, врезалась в стену шатра, тот покосился и рухнул на них обоих, погребая под собой их взаимную ненависть. Но Горын успел навалиться весом и прижать её сломанные руки, наступил коленом на живот — и в тот же миг всё было кончено. Ра задыхалась, глядя в безумные от ярости, налитые кровью глаза со зрачками-точками.

— Дава-ай. Добей. Меня! — едва выдавила она. — Нич. Тожество. Трус-с!

И плюнула кровью в эти глаза и залитую лаково-красным морду.

Но брат смотрел как-то странно. И вдруг лизнул её, смакуя кровь, там где только что грыз, и ещё раз лизнул. И потёрся головой, глубоко вдыхая запах.

— Слезь с-с меня! — прошипела Рахель в бессильной ярости, пытаясь выкрутиться. — Мне больно!

— Мне вдвойне больно, — ответил Горын, нюхая её шею, раздвинул коленом ноги и наступил на бешено извивающийся хвост. — Также от предательс-ства.

Ей в клоаку ткнулось что-то жесткое.

— Да ты с-совсем животное! — крикнула Рахель, — Чтоб ты с-сдох, проклятая тварь!

И снова крикнула, безуспешно пытаясь вырваться из его лап, пока брат всё так же нюхал её, втягивая воздух расширенными ноздрями и медленно тёрся головой, размазывая кровь и прилипший мусор. Она больше не кусалась, просто пыталась отстраниться, выползти из-под этой туши.

— Что с-сказала бы на это мама? — спросил задумчиво Игорр и навалился ещё тяжелее. — Ей было бы с-стыдно?

Рахель закричала от резкой боли в сломанных руках и рёбрах, и тупой — внизу живота, а потом начался пс-сов кошмар, который всё тянулся и тянулся, пока монстр, высиженный её матерью, не насытился её криками, унижением и болью сполна.

Время замерло, застыло как слюда, и она с ним вместе. Ра перестала выходить из шатра, в ночное время суток порой ступала за полог, чтобы испражняться в траву, и сразу пряталась назад. Кевлар и балахон валялись у стены. Оружия больше не наблюдалось — Горын не доверял и всё попрятал. Пришло нечто вроде лекаря, посмотрело руки, и пластиковых гипсов стало два, большой и маленький. Большой раскололся, так его поменяли, а руку выправили, было это больно и целительно: физическая боль отвлекала от душевной. Также появились пилюли для костей, конечно же, с фармкопи, и какой-то особый пластырь-обезбол, который полагалось клеить на затылок, тогда Рахель быстро согревалась и засыпала. Грелки её жалели, горбатая грела драгоценную воду в тазу на жаровне и вытирала чешую флисовой тряпкой. Из рабов она была главной, Горын её выделял за повышенную температуру тела, и учила вторую, шестипалую, как обходиться с атаманом, чтоб не нажить проблем. Когда к нему прижаться животом, когда из шатра бежать (всегда смотри на гриву), и прочей рабской премудрости.

— Поешь, — горбатая совала Ра белковый батончик.

Рахель отворачивалась: не хотела. Единственное, что отчасти утешало — Адама здесь не было. Раз она не смогла вернуть его к родне, так пусть хотябы в копи остаётся. Мальчик умненький, где-то приживётся, генетический техник без дела не останется. Всё лучше, чем с няней, которая впервые в его жизни не может защитить.

Когда Гор приходил к ней как мужчина, Рахель не сопротивлялась: зачем, если без толку, да и руки. Просто ждала, когда он закончит, чтобы наклеить пластырь и уснуть, только этот пс-с подолгу от неё не отставал, тёрся головой, вкрадчиво урчал с вибрацией и нюхал. Иногда даже просто так, без продолжения, утыкался носом в бок или шею, и сидел, урчал, потом начинал тереться, словно они были настоящей парой. Стыдно, мерзко, проклятый высидиш. У самой Рахели острый запах его чешуи вызывал отвращение. Может, не стоило обнимать брата в тот злополучный день, прикасаться хвостом? Может, он попросту нанюхался её шкуры и гормон в башку ударил? Тогда Рахель сама виновата, выходит. Но в Горе родные и близкие так делали в знак расположения, подходили и тёрлись, меняясь запахом. Кто знает, что творилось в башке у брата, какая тьма там ворочалась, всегда он был таким, или в Степи сформировался, Рахель ведать не ведала, но если бы Горын издох во сне, она бы с радостью испражнилась на его труп. Однако, был он здоров, не считая заживающих укусов, которые в шутку называл брачными, в меру весел, и это совершенство в мерзости даже отчасти восхищало. В Горе б его сварили в гейзере заживо. Или при первых, юных ещё проявлениях мерзости тяжёлый на руку отец выбил бы из него всю дурь. Ра задумалась о том, почему её соплеменники жестоки друг с другом, и предположила, что иначе, наверное, нельзя, иначе дра все края потеряют, совсем как он. Также всегда оставались Держатели Камня, жрецы-научники, а у тех — остатки магии, точнее, науки древних дра, в любом случае брат получил бы коррекцию. Здесь же не было никого, кто мог его урезонить, вот он и развился в натурального пс-са из преисподней.

По вечерам родственник с тупой жестокостью усаживал её ужинать, предлагал хумятину и пойло, затем, игнорируя отказы, предлагал снова. И всякий раз, рассматривая брата, она размышляла, полезет он на неё сегодня, или обойдётся грелкой. Порой обходился, порой нет. Грелки, кстати, вполне легко переносили его похоть, воспринимали как естественную, не пытались драться, и он их не увечил. Использовал — уснул, та тряпкой вытрется — и тоже задремает. «Отравить бы его, — думала Рахель, пока он тёрся головой с ласково прижатой гривой. — Хорошим крепким ядом. Рассчитать по весу, чтоб наверняка. Да где же его взять…» И она мечтала, выдумывая сказочные небылицы, вроде хумуса с ядовитым зубом во рту. Перед самой смертью хумус его раздавит — и сам станет ядом, Гор нажрётся и в корчах сдохнет, когтями разрывая собственный живот… М-м-м…