Дивные пещеры
Шрифт:
Сусликов закрывал глаза, когда они ехали ночью, и открывал, когда врывалось солнце. «Может, и пронесет, – думал он, – подставляя лицо солнечному теплу, – раньше-то проносило…» Сусликов все вспоминал, как его окликнули сверху, пытался вызвать в себе раскаяние – не надо, ах, не надо было идти на помощь этому опухшему от водки пропойце, – но раскаяния не было. Сусликов знал себя, свой характер; все равно бы он не удержался, помог. А если бы удержался, то потом замучили бы угрызения совести… Ничего, что-нибудь да произойдет. Не может не произойти, слишком туго закрутилась спираль Недоразумения. В какой-то момент она обязательно должна лопнуть. Или раскрутиться обратно со страшной скоростью.
…В Петровок приехали уже поздно вечером. Солнце село, и с каждой минутой темнело все больше и больше. Они остановились у автовокзала, и их охватила почти деревенская тишина. После бешеной гонки все казалось как в замедленной киносъемке: не спеша погнал мальчишка домой корову, осторожно прошла женщина с ведром воды от колонки; шагая в ногу, тянулась на ночлег цепочка гусей. Скрип калиток, мычание коров, ленивый лай собак – извечные деревенские звуки. Откуда-то тянуло кизячным дымком.
– Гони двадцатку, кацо, – сказал Горный брат, роясь в нагрудном кармане пиджака. – Тебе половина, и мне половина.
Сусликов протянул шоферу две десятки. Он не стал спорить. Денег оставалось совсем мало, но ничего, на билет хватит, а там он продержится до дома на кефире. Не впервой…
– Будь здоров, дорогой! – Черноусый сунул шоферу скомканные деньги.
Тот пересчитал их. Видно, денег было меньше, чем он ожидал, потому что шофер зло сплюнул, открыл капот и стал что-то высматривать в моторе.
– Веди, кацо. Веди, дорогой. Шевелись. Далеко эти твои Пещеры?
Сусликов понятия не имел, где Пещеры. Ляпнул он тогда первое, что пришло на ум. В Петровске он слышал про Дивные пещеры, вот они и вспомнились ему. Теперь надо было выкручиваться.
– Я с этого места плохо ориентируюсь, – сказал Сусликов. – Да и ночью тогда дело было. Спросить придется…
Горному брату надо было удивиться этим словам, но он был так возбужден предстоящим обладанием денег, что не придал заявлению Сусликова никакого значения.
– Бабка! Эй, старый человек! – погнался он за какой-то старушкой, волоча за собой командированного. – Скажи, как пройти на Пещеры?
– На Пещеры? – удивилась старушка. – Чегой-то вы на ночь глядя?
– Летучих мышей ловить. Мы ученые.
Старушка недоверчиво покачала головой, но все же объяснила:
– Пойдешь, касатик, по этой улице до самого конца, потом тропка будет полем. За полем посадочку увидите с большим дубом, за посадочкой речка. Через речку переберетесь – вот вам и Пещеры.
– Черт! Я плавать не умею! – выругался Горный брат. – Ты умеешь плавать, кацо?
– Если ветра нет, – пошутил невесело Сусликов.
– Понимаешь, кацо, у нас там реки быстрые, мелкие, камни несут. Войдешь – с ног собьет, камнями голову расшибет. Потому и не научился.
«Жаль, что не расшибло», – подумал командированный.
– Плыть никуда и не надыть, касатики, – сказала старушка. – Там мост железнодорожный есть. По мосту и пройдете.
– Вай, хорошо! Пойдем! – Горный брат дернул Сусликова за рукав, и они пошли по улице. Старушка смотрела им вслед.
По дороге Горный брат все время оглядывался. Он опасался погони.
– Такси не найдет, машину чью-нибудь угонит, он такой, – бормотал Черноусый. – Он заводной. Догонит – ой, битва будет. И сестрица моя двоюродная не отстанет. Тигрицей в горло вцепится. Вай, быстрей надо, кацо! За город выйдем, бегом пойдем, кацо.
Бедный командированный и так задыхался, обливаясь потом. Желудок его ходил ходуном. Язва проснулась и стала ворочаться, пробуя когти на стенках живота.
Когда скрылся последний дом, они побежали. Горный брат бежал легко, его дыхание почти не было слышно – сказывалась жизнь на лоне природы. Сусликов же волочил ноги по тропе, как тряпичная кукла. Наконец стало сдавать сердце. Появились перебои, грудь наполнилась железом, и это железо тянуло вниз, било по желудку, а тот отдавал острой болью.
– Не могу больше, – прохрипел Сусликов.
– Вперед, кацо! Я из тебя спортсмена сделаю! Будешь, кацо, мировые рекорды бить!
Горный брат уже почти волок вечного командированного на себе.
– Послушай… брат, – сказал Сусликов, задыхаясь… – Погони не может быть… Он же не знает… Что я в Пещеры… Я никому…
– Не знает, так узнает, – ответил «брат», не прекращая бега. – Ты, кацо, не знаешь этого жука. Сейчас расспросит всех на стоянке, старушку даже эту найдет и помчится прямо по нашему следу. Очень он деньги любит, кацо.
«Да уж ты от него не отстанешь», – подумал Сусликов. В посадке последние силы оставили бедного командированного. Он почувствовал: если сделает еще несколько шагов, сердце разорвется. Сусликов свалился под большой дуб, который огибала тропинка, прежде чем устремиться к мосту через свекловичное поле.
– Вставай, кацо! Вставай, дорогой. Мост уже вижу. Боюсь, догонит. Догонит – конец обоим. Бой будет – убьет нас. Сильный, гад. Кулаком зашибет, кацо. И сестрица двоюродная не отстанет. Горло грызть станет, кацо. Сначала мне, потом тебе.
– Пос… шай… брат… – дыхание со свистом рвалось из Сусликова. Казалось, еще немного, и вместе с воздухом начнут вылетать куски легких. – Послушай… Я разделил деньги… на две… части…
Черноусый сразу перестал тормошить проводника.
– Как это? – насторожился он.
– На… всякий… случай… Половина там… в пещере… половина… здесь…
– Где – «здесь»?
– На поле… зарыл… прямо в свекле…
– Врешь!
– Честно…
У Сусликова возник план. План был примитивный, почти нереальный, но все же это был план. Первый план за весь этот сумасшедший, неправдоподобный вечер. План заключался в том, что Черноусый немедленно бросится копать свекловичное поле, а тем временем можно по посадке, которая одним концом упиралась в речку, добраться до воды. Вода – это спасение. Горный брат плавать не умеет. Река подхватит, понесет… Ничего, он, Сусликов, продержится сколько будет надо. Может быть, даже удастся переплыть на ту сторону. При мысли о побеге силы стали возвращаться к бедному командированному.