Чтение онлайн

– C тобой я опять становлюсь ребёнком. И это классно, – услышала я за спиной. И страх растворился в бесконечной радости и любви. К этой жизни и к мужчине, который обнимал меня сзади.

Я возненавидела пятницы, потому что по пятницам вечеринки у Инессы были самыми бурными, самыми пьяными. Гости собирались после семи-восьми вечера и засиживались далеко за полночь, а громкость разговоров и музыки постепенно нарастала, обрываясь на пределе допустимого. Что такого в этом дне?

Однажды Егор объяснил, что люди в городе привыкли отмечать окончание рабочей недели именно по пятницам. Но магазин Инессы работал с понедельника по воскресенье, без выходных, а сама она приходила в офис и уходила, когда захочется. Более того, изучив завсегдатаев её посиделок, я поняла, что мужик с прокуренными усами – безработный художник, а девушка с татуировкой под ключицей называла себя блогером, значит, тоже не ходила на работу. Мало кто из других гостей трудился положенную пятидневку с девяти до шести.

В тот вечер, вернувшись домой с работы, я быстро проскользнула в свою комнату, забралась с ногами на диванчик и открыла книгу. Из-за двери доносились привычные звуки. Я могла предсказать их интенсивность и периодичность с точностью до часа: пение Лепса из колонок, грохот посуды, матерная ругань, пьяный смех. Сосредоточиться на чтении было чертовски трудно, но я продержалась до половины первого ночи. Глаза слипались, голова гудела. Я снова пропустила ужин, но решила, что лучше усну голодной, чем высуну нос из комнаты.

В гостиной зашкаливали децибелы. Незнакомый мужчина визгливым голосом о чём-то спорил с Инессой. Не дошло бы до драки! Тётя долго не сдавалась, но наконец не выдержала.

– Вечеринка окончена! – услышала я её решительный рык.

Кто-то начал возмущаться и пытаться переубедить хозяйку, но это было бесполезно. Через пятнадцать минут квартира опустела.

Я, не веря счастью, прислушалась к блаженной тишине, вытянулась на диване и накинула на ноги плед. Неужели сегодня всё закончилось так рано? Мне было плевать, что там у них случилось, лишь бы дали поспать.

Показалось, я едва сомкнула глаза, как меня что-то разбудило. В комнате стояла плотная тяжёлая темнота. Ни одного горящего фонаря за окном, ни одного отблеска света. Но я тут же почувствовала кожей чьё-то присутствие. Тело инстинктивно напряглось, я замерла и начала вращать глазами, пытаясь разглядеть притаившуюся в ночи опасность.

– Проснулась. А я решила: если проснешься, скажу. Нет – так вырублюсь прямо здесь, на полу.

Я не сразу узнала голос тёти: хриплый, резкий, полный какого-то сильного чувства. Она была очень пьяна, и она недавно плакала. Когда глаза всё-таки сумели выхватить из темноты её фигуру, я поразилась тому, как Инесса похожа на ворону. Раненую ворону. Чёрная, гладкая, острая. И с подбитым крылом.

Она сидела на полу рядом с диваном. Я услышала, как о её зубы стукнуло горлышко бутылки, как она сделала большой глоток. А потом начала говорить.

– Моей дочери сейчас было бы восемнадцать. Как тебе. Врачи не хотели говорить, девочка это или мальчик, но я устроила такую истерику, что они сказали. Она прожила в моём животе целых шесть месяцев, а потом…

Не знаю, почему именно в тот день я поняла, как сильно ненавижу Глеба. Что мне стоило потерпеть ещё три грёбаных месяца? Тогда она была бы жива. Но стояла такая адская жара, что у меня поехала крыша. Я не могла уснуть всю ночь. Ворочалась с боку на бок в мокрой постели. Ждала, представляла, как он в эти часы кувыркается с какой-нибудь куклой, злилась и только под утро задремала. Проснулась от звука открывающейся двери и увидела Глеба. Пьяного, вонючего. Он зашёл в спальню, навалился на меня всем телом и начал целовать. От него несло перегаром, табаком и сладкими духами. Я решила, что лучше умру, чем позволю ему прикоснуться к себе. И всё это высказала, прямо в его тупую помятую рожу.

Но Глебу нельзя было отказывать, неважно, пьян он или трезв. Рывок за волосы, толчок, и вот я уже лежу на полу, пытаясь не завыть от боли. Время пять утра, соседи спят. Разбужу. Какого чёрта я думала об этом? Он выругался, пнул меня и упал на кровать. Пнул сильнее обычного. Живот скрутило от боли. Я доползла до телефона, глядя, как по паркету за мной стелется кровавый след, и вызывала скорую. Открыла дверь и отрубилась. А когда очнулась в больнице, поняла, что в матке пусто.

Глебу за это ничего не было. Ну как ничего… Ровно через три дня он разбился в лепешку на мокрой трассе вместе со своим «геликом». А я, видишь, стала наследницей. И бизнеса, и пьянства, и злобы.

Снова стук бутылки о зубы. Глоток.

Я молчала. Вот то, чего боялся отец, от чего бежал. Он не хотел, чтобы мы жили так, чтобы даже соприкасались с таким миром. В эту минуту я поняла его лучше, чем когда-либо.

– Ты не моя дочь, но иногда мне кажется…

Инесса оперлась руками на диван и кое-как поднялась.

– Спи. – Шмыгнула носом и пошатываясь вышла из комнаты.

Я уткнулась лицом в подушку и заплакала. Только бы она не услышала.

«Мам, мне здесь не нравится. По вечерам город похож на яркую разноцветную картинку, но большую часть суток он серый, шумный и вонючий. Некоторые люди вызывают у меня желание убежать, спрятаться. А ещё иногда внутри возникает болезненное ощущение, похожее на спазм в желудке, которое не предвещает ничего хорошего. Как будто я перехожу бурную реку по сколькому бревну и вот-вот упаду. Что-то случится. Но тогда я думаю об Инессе и Егоре. Их нельзя бросать. Я должна быть рядом».

Глава 5. Кладбище

Почему родители решили поселиться в лесу, я могла только догадываться. Долгое время я думала, что так живут все люди, но позже поняла, что мы не такие, как все. Вокруг не было никого, с кем можно было бы себя сравнить, а те, кто заглядывал в нашу избушку – охотники или грибники, – общались с нами, как с чудными зверушками: поглядывали с опаской или напротив с излишним любопытством, держались осторожно или высокомерно. Изредка приходили городские – люди откуда-то издалека, которых манили слухи о живущих в лесу отшельниках. Отец с ходу отличал тех, кто являлся с добром, от тех, кто хотел чем-то поживиться: тайным знанием или славой. С первыми он вёл себя сухо и насмешливо, вторых сразу выставлял за порог.