Диктатор
Шрифт:
— Лариса! — ужаснулся Андрей,— А говорила, что тебе претит политика. Как ты заблуждаешься! Сталин дал клятву Ленину. Как не верить клятве?
— А вот и мое сбывшееся предсказание,— оживилась Лариса, не реагируя на слова Андрея.— Смотри! Статья «Загадка — Сталин». Подпись: «Михаил Кольцов».
И Лариса резко отодвинула от себя газету. Они не могли понять друг друга, их разделяла незримая стена. Андрей мечтал, что к нему вернется жена, которая станет его надежным другом и единомышленником, далеким от политических пристрастий, и потому сейчас встревоженно смотрел на нее.
— Скажи мне,— попросил он,— только откровенно: за кого ты? Может, за Троцкого? Или за Каменева? Или тебе мил душка Бухарин?
Не скрывая сарказма, Лариса ответила:
— А я ни за кого из них! Ни за кого!
— Так не бывает. Так просто не может быть.
— Может. Я им всем не верю. Всем. Мы что, ради них воевали в Гражданскую? Ну кто они, кто, скажи! Гении? Посланцы Бога? Да они же просто политиканы, обуреваемые дьявольским честолюбием! Бесы! Недоучившиеся семинаристы! Возомнившие о себе Бог знает что! Скажи, почему они бросили в костер революции миллионы людей? Обрекли их на муки и страдания? Почему они, решив построить на месте старого новый дом, с сатанинским вожделением взорвали фундамент?
— Лариса, это же диалектика истории! Как можно дать народу свободу, не уничтожив рабовладельцев?
— Помяни мои слова: мы задохнемся этой свободой…
Они надолго замолчали. В словах Ларисы было что-то такое, что побуждало его сомневаться в прежних своих, прочно устоявшихся убеждениях. Но он не терял надежды постепенно, шаг за шагом, разубедить ее. «В ней победили эмоции, а не строгий анализ событий,— утешал себя Андрей, и вдруг его озарило: — А может, там, в далекой казачьей станице, кто-то основательно повлиял на нее, и не без успеха. Может, притаившийся классовый враг?»
Лариса пристально смотрела на Андрея, хорошо представляя, о чем он сейчас думает. «Нет, — решилась она.— Надо сказать ему все сейчас».
Она отодвинулась от него и медленно, глухо, отделяя одно слово от другого, сказала:
— Андрей, учти, я — ясновидящая. Ты меня разлюбишь. А может, и проклянешь. Я ненавижу этого Сталина. А он пришел надолго и прочно. Это будет диктатор. И то, что творили Цезарь или Нерон, покажется детскими забавами…
— Молчи,— он закрыл ей рот ладонью.
— Нет, я скажу. Чтобы ты знал. И не строил иллюзий. Я — верующая. Крестилась в церкви. А ты атеист.
— Ну и что? Я все равно люблю тебя!
— Это еще не все. Сейчас я скажу тебе самое страшное.
Андрей впился в нее диковатым взглядом.
— А самое страшное вот что. Рядом со мной все время был один человек. Сперва в Самаре. Потом в Котляревской.
— Кто он? — едва разжал помертвевшие губы Андрей.
— Он был белым офицером.
— И где он… сейчас? — едва смог спросить Андрей.
— В Париже. Он эмигрировал. Мы расстались с ним навсегда.
— Ты… любила его?
— Я люблю только тебя. Но разве ты в это поверишь? И потому мне лучше уйти. Я приехала, чтобы в последний раз увидеть тебя и проститься с тобой. Иначе я не смогла бы жить.
Гнев, ревность, желание немедля узнать обо всем, что было у нее с этим офицером, почему она так легко предала их любовь — все это закипало в нем, он уже был готов обрушить на Ларису упреки и проклятия. Но сидел, стиснув ладонями горячую, полубезумную голову, и молчал.
— И если докопаются до всего этого бравые парни из дома, что на Лубянке,— как сквозь сон донеслись до него слова Ларисы,— то твоей карьере конец. Тебя вышибут из «Правды». И из партии. И из жизни. Если можешь, проводи меня на поезд.
— Нет! — очнувшись, дико вскричал Андрей.— Нет! — Он судорожно глотал слова.— Я люблю тебя! Люблю!
Он схватил Ларису в охапку, зацеловал ее так, что она едва не задохнулась…
Глава вторая
Номер «Правды», посвященный его юбилею, Сталин читал в своей кремлевской квартире ночью.
То, что его юбилей впервые будет отмечен в прессе, он конечно же знал заранее, это обсуждалось в Политбюро.
— Товарищ Сталин — знамя социализма. Юбилей товарища Сталина следует отметить широко и торжественно,— первым изрек свое мнение Молотов.— Мы разработали детальный план чествования.
Его тут же напористо и громогласно поддержал Каганович:
— Товарищ Сталин — наш рулевой. Без него наш государственный корабль собьется с правильного курса. И напорется на подводные рифы. Я — за предложение Вячеслава Михайловича.
Расхаживая вдоль кабинета, Сталин, молча, насупив брови, будто и Молотов и Каганович говорили ему сейчас что-то такое, что ему, Сталину, было в высшей степени неприятно, попыхивал трубкой, распространявшей вокруг медовый табачный аромат.
Отдельные участники заседания оживленными репликами, в которых звучала почти неприкрытая лесть, одобряли то, что сказали Молотов и Каганович, стараясь при этом, чтобы их слова не утонули в общем гуле и чтобы каждого из них услышал Сталин.
— А не кажется ли вам, что вся эта шумиха вокруг моей скромной персоны входит в явное противоречие с заветами товарища Ленина? — строго спросил Сталин.— Прежде всего я имею в виду его завет быть скромными и не впадать в зазнайство.
Наступило довольно продолжительное молчание. За это время каждый мучительно обдумывал свой очередной шаг, дабы не сделать непростительной ошибки и не опростоволоситься.
— А как же с нашими статьями? — наконец, не выдержав, порывисто вскочил на ноги Ворошилов. Он всегда заводился с пол-оборота и этим облегчал положение остальных участников заседания.— Я написал статью для «Правды» — «Сталин и Красная Армия». Народ должен знать героический путь своего вождя. Сколько можно из-за ложной скромности замалчивать исторические деяния товарища Сталина, свидетелем которых был я сам? Неоспоримо доказано, что победа в Гражданской войне достигнута благодаря несокрушимой воле и организаторскому гению нашего вождя.