Диктатор
Шрифт:
Он подхватил Ларису на руки, как большого ребенка, и, отойдя с нею в сторону, чтобы им не мешали сновавшие мимо пассажиры, бережно опустил ее на заснеженную платформу. Они стояли на платформе долго, осыпаемые снегом и обвеваемые шальным ветром. Уже не осталось возле вагонов ни одного пассажира, потом и сам поезд угнали в тупик. Прижавшись друг к другу, они молчали, и это странное для посторонних молчание прерывалось лишь слезами, радостным смехом, прерывистым дыханием да возгласами Ларисы: «Боже мой, это правда? Это не сон?»
Когда они вышли на привокзальную площадь, короткий день уже был на исходе, метель приутихла, и сквозь узкий прогал меж снежными тучами по стеклам серых домов вдруг стрельнул неяркий, подслеповатый луч солнца. Он скользнул и по усталому лицу Ларисы.
— Даже московское солнце захотело взглянуть на тебя,— улыбнулся Андрей.
— Это оно из чистого любопытства. Посмотри, а это зачем?
Она махнула варежкой в сторону одного из высоких домов напротив вокзала. Андрей поднял голову. На фасаде дома, наглухо закрыв часть окон, красовался большой, выполненный гуашью портрет Сталина.
— А ты не в курсе? Как здорово, что твой приезд совпал с днем рождения Иосифа Виссарионовича! У него юбилей: пятьдесят лет!
Она промолчала, не поддержав его восторженных восклицаний.
— Тебя не радует такое историческое событие?
— Почему же? День рождения любого человека — радость.
— В России сейчас нет деятеля такой величины. Ты не представляешь, сколько трудов мы вложили в юбилейный номер нашей газеты!
— «Правды»?
— Да. Ты читаешь ее? Выписываешь?
— Андрюша, я так далека от политики. К тому же в нашем захолустье газеты и журналы — большая редкость. Мама выписывает районку.— Лариса помолчала.— Но как я благодарна твоей газете! Соседка принесла маме «Правду», чтобы она прочла какой-то понравившийся ей материал. И вдруг мама заметила очерк, под которым стояла твоя фамилия. Кстати, очерк был о нашем Гае. Если бы не соседка… мы так никогда бы и не встретились.
— Вот видишь! — воскликнул Андрей и неожиданно предложил: — Может, промчимся на санях, ну хотя бы по Бульварному? Хочешь?
— Еще бы! — обрадовалась Лариса.
Андрей нанял извозчика, усадил Ларису в расписные, ухарского фасона сани и велел промчать их по Москве.
— Рады стараться! — не замедлил отозваться извозчик, по виду бывший солдат, и, по-разбойничьи свистнув, хлестнул лошадей.
И хотя в сумраке дома и деревья, прохожие и трамваи проступали лишь смутными серыми пятнами, на душе Андрея и Ларисы было светло и празднично. Чудилось, сани несут их в сказочную даль, где они останутся только вдвоем на всем белом свете. Они сидели на плотной ковровой подстилке, прижавшись друг к другу, то подставляя лицо ветру, то жарко целуясь, то смеясь и плача. Возница то и дело подхлестывал горячих сытых коней, отзывавшихся коротким ржаньем.
Промелькнули Чистые пруды, Сретенский бульвар, Рождественский…
— А куда мы сейчас? — почему-то испуганно спросила Лариса.
— Это тайна,— прошептал Андрей.— Скоро узнаешь.
Миновали Петровский, Страстной, потом Тверской бульвары, и сани вымахнули на Никитскую.
— К Дому печати,— велел Андрей вознице.
Они подкатили к невысокому особняку за чугунной оградой. Андрей расплатился с возницей и велел ему подъехать к закрытию ресторана. Потом помог Ларисе выбраться из саней, забрал ее вещи, чтобы сдать их в гардероб.
В ресторане Дома печати Андрей был завсегдатаем: все его здесь знали и он знал всех — от братьев журналистов до швейцаров, буфетчиц, официантов и даже поваров.
Пользуясь своим знакомством с директором ресторана, Андрей попросил его накрыть столик на двоих в отдельном кабинете, чтобы меньше привлекать к себе внимания и вволю поговорить с Ларисой.
В ресторане было немноголюдно. Кивнув официантам, Андрей провел Ларису в приготовленный для них кабинет. Взглянув на богато и со вкусом сервированный столик, Лариса изумленно ахнула:
— Господи, и это все для нас? И это после голодной Котляревки?
И впрямь, после Котляревской, где ощущалось приближение голода, изысканные деликатесы вызывали у нее радость, смешанную с чувством стыда. В хрустале горкой возвышалась красная и черная икра, янтарно отсвечивали тонкие ломтики балыка. Были здесь и сациви, и маринованные грибки, и ветчина, и много других дразнящих аппетит закусок.
— Для моей цыганки… испанки… а может, итальянки — все яства скатерти-самобранки,— в рифму возвестил Андрей.
Он начал открывать шампанское. Пробка вырвалась из его рук и угодила в потолок, едва не задев хрустальную люстру.
— За встречу! — Андрей поднял бокал.— За то, чтобы никогда не расставаться!
От шампанского, от сверкания хрусталя, от тихой музыки у Ларисы закружилась голова. А может, это сказалась бессонная ночь в поезде… Лариса побледнела, примолкла, в зеленых ее глазах засветилась легкая печаль.
— Расскажи о себе,— тихо попросил Андрей.— Как ты жила? Что было с тобой в эти десять лет?
Лариса грустно смотрела на него и молчала.
— Если хочешь, я расскажу о себе,— предложил он.
— Не надо,— спокойно ответила она.
— Но мы же, надеюсь, узнаем друг о друге все?
— Нет, наверное. Человек всегда полон тайн и загадок. И в каждой душе есть что-то такое, чего не хочется открывать даже родной матери. Даже самой себе. Да и зачем нам узнавать о нашем прошлом вот таким образом? Как на вечере вопросов и ответов. Или на перекрестном допросе. Будем жить. И все узнаем. Вот сейчас я вспомнила, как поезд медленно подходит к платформе, я прилипла носом к окну и сразу же увидела тебя. Ты был весь занесен снегом. Это было совсем недавно — и уже стало прошлым. Вот я сказала слово, и жизнь укоротилась на несколько секунд. И слово мое, только что сказанное, в тот же миг уходит в прошлое. Тебе не кажется это трагедией человеческой жизни?