Чтение онлайн

— С точки зрения исторической правды,— сказал Сталин,— было бы правильнее, чтобы наши романисты не столько смаковали интимные шашни наших царей и цариц, а достойно показывали их общественную роль, их государственные деяния. Особенно если это касается личности такого великого преобразователя, как Петр, поднявший Россию на дыбы. Он за волосы вытащил ее из болота, в котором она слишком долго пребывала, уже смирившись со своей незавидной участью.

Толстой внимательно и преданно прислушивался к тому, что говорил Сталин.

— Приму во внимание, Иосиф Виссарионович,— заверил он.— Ваши установки имеют ценность исключительную.

— Не стоит слишком переоценивать мои установки, тем более что это не директивы, а просто советы. Я же не литератор, я политик.

— У меня Петр — прежде всего царь-преобразователь,— в унисон Сталину продолжал Толстой.— Это первый наш диктатор, употребивший свою безграничную власть на пользу России. Ну а бытовщинка, она тоже присутствует, но не выпирает. Вот вам любопытнейший факт. Храбрейший самодержец, а смерть как боялся… кого бы вы думаете? Тараканов! Обыкновенных тараканов! И ежели куда ехал, то посылал гонцов впереди себя осмотреть избы, где можно остановиться на ночлег, чтобы не было тараканов. Ну а ежели таковые не находились — для государя спешно строили новую избу. Каково?

— В наше время Петра обвинили бы в использовании служебного положения в личных целях,— так и не сумев выдавить улыбку на серьезном мертвенно-бледном лице, включился в беседу Молотов.

Горький снова поднялся из-за стола. К нему подкатился Крючков, горячо зашептал в ухо:

— Алексей Максимович, вам больше нельзя, умоляю…

— Отвяжись, Петр,— буркнул Горький.

Удивительно, но Сталин услышал слова Крючкова.

— А кто тут секретарь? — нарочито грозно спросил Сталин, с наслаждением посасывая трубку.— Горький или Крючков? Есть порядок в этом доме?

— Есть порядок, Иосиф Виссарионович,— снова закашлялся Горький.— И сейчас я предлагаю тост за победу генеральной линии нашей партии, в том числе и на литературном фронте. Как мы и решили на нашем писательском съезде.

— Золотые слов,— одобрил Сталин,— За это выпить не грех.

— А ближайшие мои планы, товарищ Сталин,— снова заговорил Толстой, близко наклонившись к вождю,— пьеса о блистательной победе над интервенцией четырнадцати держав под вашим, товарищ Сталин, мудрым руководством. И название уже есть: «Путь к победе».

— «Путь к победе»? — повторил Сталин.— Весьма точное название.

— Недавно по дурости своей рассказал об этом своем замысле в одной почтенной аудитории. И что вы думаете — театры уже прямо-таки охотятся за этой пьесой. Но она же еще в чернильнице!

— Вот и выпьем за то, чтобы она побыстрее выбралась из этой волшебной чернильницы! — вставил реплику весь расплывшийся в улыбке Ворошилов.— Да про оборону Царицына не забудьте, историческая была оборона! И если бы не товарищ Сталин…

— Помолчи, Клим,— остановил его Сталин,— Больно ты разговорчивый стал, прямо как Клим Самгин. Ты уж лучше побереги свои силенки — придет час, споешь нам или спляшешь.

Сталин вдруг многозначительно посмотрел на Фадеева, лицо которого от выпитого коньяка стало уже пунцовым.

— Что-то товарищ Фадеев скрывает от нас свои планы,— хитровато прищурился Сталин.— Не похоже на автора знаменитого «Разгрома». Вы что ж, разгромили отряд Левинсона, а кто будет продолжать борьбу?

Фадеев, польщенный словами Сталина, встал, прямой, собранный, едва ли не величественный. Сталин, не скрывая, любовался им — молодым, мужественным, сильным.

— В давние-давние времена,— начал Фадеев, и чувствовалось, что ему не удается побороть волнения,— люди спросили одного мудреца, что нужно для благополучия государства. Мудрец подумал и сказал: «Во-первых, пища, во-вторых, войско, а в-третьих, верность».— «А если сократить?» — спросили его. Мудрец снова подумал и сказал: «Можно сократить войско».— «А если еще сократить?» Мудрец снова подумал: «Можно сократить войско, можно сократить пищу, а государство останется. Но вот если сократить верность, то государство погибнет». И потому выпьем, товарищи, за верность. Но не абстрактную, не символическую. За верность коммунизму, за партию, которая нас ведет на штурм его сияющих вершин, за великого рулевого коммунизма — товарища Сталина!

Андрей, пока Фадеев произносил этот тост, не спускал глаз со Сталина и явственно видел, что слова Фадеева пришлись ему по душе, хотя он, дослушав тост до конца, с удивлением развел руками:

— Ну что поделаешь с этими писателями! Можно подумать, что не только тосты, но и все книги, которые они сочиняют, будут прославлять товарища Сталина. Что касается верности, то вы, товарищ Фадеев, хорошо сказали, очень хорошо. Именно в верности партии, а не какой-то отдельной личности…— Он вдруг оборвал эту мысль и перешел на другое: — Мне нравится «Разгром» товарища Фадеева. Правда, не могу обойтись без того, чтобы не высказать одно критическое замечание. Чем объяснить, товарищ Фадеев, что в ваших произведениях слишком длинные фразы? Народ может вас не понять. Вам надо учиться писать, как мы пишем указы. Мы десять раз думаем над тем, как составить короткую фразу. А у вас по десяти придаточных предложений в одной фразе, голову сломаешь.

— Чехов называл вводные предложения «соседними барышнями»,— наставительно вставил Горький.

— Вот видите, и Чехов со мной заодно,— прибавил Сталин.

— Товарищ Сталин, мой кумир — Лев Толстой. У Толстого тоже фразы со множеством придаточных предложений, но от этого он не перестает быть гением.

Андрей увидел, как резко помрачнело до этого благодушное лицо Сталина.

— Мы еще для вас, товарищ Фадеев, пантеон не построили, подождите, пока народ отстроит вам пантеон, тогда и собирайте в нем все свои придаточные предложения.

Все снова весело захохотали, и громче всех — Алексей Толстой.

— Боюсь, и пантеон не вместит все это богатство,— съязвил он, видимо, в угоду Сталину.

Фадеев растерянно молчал, продолжая стоять с невыпитой рюмкой в руке. Он не мог скрыть того, что глубоко обижен.

— Да вы не обращайте внимания на наше ворчанье,— уже мягко успокоил его Сталин,— Это мое мнение как рядового читателя. Стиль — дело сугубо личное, главное — идея, а идеи у вас верные, они, по-моему, вполне совпадают с компасом марксизма-ленинизма,— Он задумался,— Мне как-то говорили, что вы вступили в партию, когда вам было всего шестнадцать лет?