Дикарь
Шрифт:
— Ну-ну… А я уж испугалась. Думала, напрасно я, Машка, вырядилась…
— Не напрасно. Не только на праздник, а и за Капитонычем на маяк поедем вместе. Мама с Петром Николаевичем позволили мне пригласить нынче к обеду нашего старину.
— Димушка, миленький, золотенький, радостный мой!.. Неужели меня на маяк возьмешь?
— Возьму, Маша.
— Ой! — Девочка завизжала от восторга.
Как она была благодарна ему за те радости, которые он вносил в её жизнь, убогую впечатлениями, гнетущую, полную лишений и нужды!
Дима казался маленькой нищенке ярким солнышком, озаряющим эту темную, беспросветную жизнь.
Задыхаясь от радости, она ухватилась за его руку, и побежала с ним к берегу озера. Там, привязанная к небольшим мосткам пристани, мерно покачивалась маленькая лодка, купленная Петром Николаевичем специально для мальчиков Стоградских. Дима проворно отвязал ее, прыгнул в нее сам и помог перебраться Маше.
Синее озеро ласково встретило детей. Безоблачное небо улыбалось кроткой мягкой улыбкой. Тихие всплески играющих рыб, радостно-теплые лучи полдневного не знойного солнца, мерные взмахи весел, которыми мастерски управлялся Дима, — все это волновало какую-то праздничную радость в сердцах обоих. И вдруг эта радость пропала мгновенно, сразу… Сразу потемнело лицо Маши. Дрогнули и побелели губы девочки, а огромные черные глаза зажглись тоскою.
— А когда, Димушка, когда? — неожиданно прошептала она, взглянув на своего друга.
Молодой Стоградский понял, что означает её вопрос, и ответил также тихо:
— Завтра, Маша. Мы уже решили. Мама дала свое согласие.
— Завтра?
— Да, милая. Не горюй. Через год я вернусь, даст Бог, и снова увижусь с тобою!
— Через год… — как эхо повторила девочка и внезапно сорвалась со своего места. От этого порывистого движения лодка сильно накренилась на бок. Дима едва успел придать равновесие легкому суденышку, схватившись руками за борт.
— Маша, сумасшедшая этакая! — и вырвалось у него.
Но девочка точно и не слышала этих слов. Она стояла уже на коленях перед Димой на дне лодки, обнимала своими худенькими ручонками его колени и лепетала в полном отчаянии:
— Миленький… Димушка, родименький мой… золотенький, пригоженький, хороший. Не оставляй ты меня одну с Серегой… Ведь только и сладу с ним, что тебя он боится. До смерти изобьет он меня, как узнает, что ты ушел. Намедни и то грозился: погоди, говорит, уедет твой рыцарь, посчитаю я тебе ребра…
Дима сурово нахмурился и резко остановил Машу:
— Перестань… Молчи… Не реви! Дай опомниться, авось и придумаем что-либо…
— Димушка!..
— Молчи…
Но она не могла молчать. Не отдавая себе отчета в том, чего просит, она умоляла его взять ее с собою в путешествие… Ей казалось, что это так же просто, как поехать в лодке на маяк, что это не сопряжено ни с какими затруднениями.
Дима, выслушав просьбу девочки, понял, что значит эта просьба, какой обузой будет для него такая спутница, как Маша. Но оставить Машу тут — ему было жаль. Его мозг усиленно работал. Одна мысль сменялась другой. Он сдвинул назад шапку, потер лоб ладонью и вдруг ясно, светло улыбнулся, своей детской, простодушной улыбкой.
— Ладно… хорошо… уйдем вместе!
— Ах! — как-то судорожно вздохнула девочка, и благодарный поцелуй коснулся смуглой щеки Димы.
Но Диме это выражение благодарности не понравилось, и он строго крикнул своей спутнице:
— Не зевай, правь хорошенько рулем! Здесь глубокое место… Смотри!
Обратно уже плыли втроем. На руле сидел старик Капитоныч с трубкой во рту. Он добродушно подшучивал над Димой, только что сообщившим ему о своем предстоящем путешествии.
— Ишь, прыткий какой, скажи на милость! В кругосветное путешествие выпросился… Какой выдумщик! Линьками в былое-то время за это поучивали. А таперича не то…
Старый Капитоныч оседлал своего любимого конька — бранил теперешние порядки, своеволие нового поколения и похваливал, по своему обыкновению, старину.
Это был старый морской волк, бывший боцман, сослуживец покойного капитана Стоградского, не раз облагодетельствованный им, и теперь перенесший всю свою любовь на его сына, Вадима. С Димой старик виделся почти каждый день. Целые часы проводил на маяке Дима, собственноручно зажигал маячные огни и вместе с Капитонычем нередко слушал бурю, аккомпанировавшую рассказам Капитоныча о его морском прошлом, о старой службе и героях русского Флота.
Сейчас Дима вез старика на праздник в «Озерное».
Петр Николаевич, желая порадовать Диму в последний день пребывания его дома, пригласил на обед и старого Капитоныча. Старик был очень польщен этим приглашением. Он надел свой лучший костюм, расчесал тщательнее обыкновенного клочковатую бороду и привесил себе на грудь многочисленные, полученные им за сорокалетнюю беспорочную службу, медали и другие знаки отличия.
— Ну, ну, старайся, миляга, а я буду нынче вроде барина, — поощрял он гребшего изо всех сил Диму.
Но вот лодка подошла к пристани, и старик и дети вышли на берег.
— Проходи прямо к беседке… И жди меня там, принесу тебе чего-нибудь сладкого, — успел шепнуть Маше Дима и, взяв под руку Капитоныча, провел его в дом, откуда уже слышались голоса и смех съехавшихся гостей.
ГЛАВА XIII
Праздник начинается
В огромной гостиной Всеволодских собралось нарядное общество. Легкие, летние туалеты дам и барышень сверкали белизной. Было много военных, гражданских чиновников и штатских.
Юлия Алексеевна просто сияла… Ни чувствовала себя прекрасно и порхала, как птичка, посреди целого букета молоденьких барышень-подростков. Никс, с видом взрослого молодого человека, помогал сестре занимать юных подруг. Толстенький, неуклюжий увалень Левушка старался не отставать от своего старшего брата. И только продолжительное отсутствие Димы несколько волновало хозяйку: «Неужели он и сегодня опоздает к обеду?» И при мысли о Диме, о его скором отъезде, Юлия Алексеевна как-то мгновенно вся тускнела и блекла. И тут же старалась утешить себя тем, что эта разлука промелькнет быстро, что Димушка вернется изменившимся к лучшему. И на фоне этой уверенности расцветали, как цветы, новые надежды в сердце матери. Она снова выслушивала со счастливой усмешкой комплименты гостей по поводу красоты и изящества Ни и Никса и добродушие Левушки.