Диббук
Шрифт:
Сендер молча закрывает лицо руками.
Рабби Эльханан. Но если уж вы спросили, отвечу. Нет, не рассказал. Понимал, что в этом случае я не возьму его в ученики. Потому что нет страсти сильнее, чем несчастная любовь. Он говорил только о своем сиротстве. Об отце, погибшем, когда Ханану не исполнилось и двух лет. О матери, умершей через год после того. О детских приютах, о равнодушной родне. Говорил настолько спокойно, что я подумал: «Этот юноша пережил побольше иного старика…»
Энох. Как же вы узнали?
Рабби Эльханан. По случаю. Через год приехала ко мне женщина из вашего городка — за помощью от болезни. Увидела Ханана и принялась рассказывать о местных новостях. Он молчал, но изменился в лице. А потом, когда она упомянула Лею, я посмотрел Ханану в глаза и увидел пожар.
Сендер. И вы тоже прогнали его? Как и я?
Рабби Эльханан. Нет! Я не прогнал его… но только потому, что было уже поздно: он уже научился слишком многому. Я пытался, наоборот, оставить Ханана у себя, образумить, направить его страсть в безопасное русло. Но в настоящем пожаре постоянно только одно: огонь, который движется во всех направлениях, пока не выгорит все, что может гореть.
Энох. Он ушел сам… Безумец! Уйти от такого учителя!
Рабби Эльханан. Увы… я не смог его удержать, реб Энох. Оставалось только молиться и надеяться на лучшее. А еще через месяц мне понадобилась моя «Книга ангела Разиэля», я стал искать ее и не нашел.
Энох. Он держал ее в руках перед смертью!
Рабби Эльханан(кивает). Да, я сразу понял, что это Ханан забрал ее с собой. А поняв, срочно собрался и поехал сюда. Но вот — опоздал…
Сендер(испуганно). Что значит «опоздал», великий рабби? Вы ведь не откажетесь вылечить мою Лиенку? При всем уважении к погибшему Ханану, ему уже не поможешь. А моя дочь жива! Жива! Она принадлежит этому миру. Она собиралась выйти замуж и рожать, и растить детей, и быть счастливой, как все нормальные порядочные девушки. Вы ведь не позволите мертвому украсть ее у живых?
Рабби Эльханан. Реб Сендер… Мне жаль вас разочаровывать, но диббук не может войти в живое тело без полного согласия населяющей это тело души.
Сендер. Что это значит?
Рабби Эльханан. Это значит, что Лея согласилась его впустить.
Сендер. Быть такого не может!
Энох. Может! Теперь я припоминаю: когда давеча Лея уходила с площади, то крикнула Ханану, да так, чтобы все слышали: «Я согласна!» Никто тогда не понял, что она имела в виду. Но сейчас… сейчас это совершенно ясно. Если не верите мне, реб Сендер, спросите хоть у Фрады.
Сендер. Ох, горе мне, горе… За что, за что?.. (хватает рабби Эльханана за руку, прижимается к ней губами) Рабби, рабби, сжальтесь… помогите моей девочке… пожалуйста…
Рабби Эльханан(после паузы). Хорошо, реб Сендер. В одном вы совершенно правы: Лея жива и принадлежит миру живых. Как бы плохо вы ни поступили с Хананом, он не вправе был превращать девушку в диббук. Дайте мне поговорить с ним: возможно, он согласится по своей воле покинуть Лею. Если же нет — я изгоню его заклинаниями Каббалы.
(поворачивается к Эноху, повелительно) Реб Энох, будьте добры, соберите десять человек для миньяна. Принесите шофар и священные свитки.
Энох кланяется и уходит. Сендер, садится и начинает раскачиваться, спрятав лицо в ладонях. Рабби Эльханан берет лампу и входит в комнату Леи. Диббук сидит в прежней позе.
Рабби Эльханан. Ханан, это я.
Диббук(вскакивает, поворачивается к рабби Эльханану). Рабби?! Вы?! Зачем вы здесь?
Рабби Эльханан. Ты знаешь.
Диббук. Я обманул вас. Нет мне прощения.
Рабби Эльханан. Ты обманул меня, но я тебя прощаю. Речь сейчас не об этом, мой мальчик.
Диббук. Не об этом? Если я и жалею о чем-нибудь, что совершил за свою недлинную жизнь… и после нее, так только об этом, больше ни о чем.
Рабби Эльханан(горько). Ни о чем? Ты мог бы стать великим цадиком! Ты мог бы укрощать людские пороки, лечить страждущие души, утешать безутешных. Ты мог бы сделать жизнь людей лучше, честнее, разумнее. Ты мог бы проникнуть в самые дальние чертоги, впустить в свое сердце самый тонкий, самый чудный свет. Ты мог бы увидеть мир с самого его зенита, понять его красоту, оценить его соразмерность… Ты мог бы… (машет рукой, словно обрывая сам себя) А ты… На что ты променял эту возможность, Ханан? На девушку?
Диббук. Да. Вам кажется, что она того не стоит?
Рабби Эльханан. В тебе говорит страсть, Ханан. Страсть подчинила себе твой разум, твою способность судить и сравнивать.
Диббук. Вовсе нет, рабби. Зачем мне величие цадика? Ради славы? Ради поклонения глупых, невежественных, суеверных людей? Вы сами прекрасно знаете, чего стоит эта слава, это поклонение. Помогать этим людям? Лечить их? Но для чего? Чтобы они и дальше продолжали грешить и обманывать?
Вы говорите, что я мог бы узреть скрытую красоту мира? Но я уже узрел ее, рабби! И для этого не понадобилось входить в Небесный Сад, подниматься в высшие миры. Лея — вот мой Небесный Сад! Здесь, под рукой…
(после паузы)
Знаете, рабби, когда я возвращался от вас, в Межибоже меня приютил на субботу один богач. Его звали реб Ицхак. После трапезы он повел меня по своему дворцу в дальнюю комнатку, где стояла полуразрушенная глиняная печка.
«Смотри, — сказал он. — Это все, что у меня было еще три года тому назад — печка и полуразвалившаяся хибара вокруг нее. А потом я увидел сон — будто в Кракове под королевским мостом зарыт клад.»