Девушка из Хиросимы
Шрифт:
— Уже возвращаются, — сказала Яэко. — Это те, что пролетели в сторону моря, когда мы умывались. Уже слетали в Корею и возвращаются.
Время от времени ровный тяжелый рокот перебивался другим звуком, как будто кто–то размахивал над облаками огромным кнутом: сшюу–у–у! сшю–у–у!
В том месте, где дорога сужалась из–за выступающих с обеих сторон валунов, стоял столбик с желтой дощечкой. На дощечке поблескивали буквы из зеркальных стекляшек: «SLOW».
— Написали «медленно», а попрежнему шпарят вовсю, — сказала Яэко. — На прошлой неделе опять сшибли кого–то из Восточного поселка.
Немного дальше на большом плоском камне был наклеен бумажный лист с раскрашенным рисунком: играют дети, а над ними летят два самолета, на одном из них написано: «ENOLA». А в углу по–японски: «Борись с угрозой войны! Мир — в дом, войну — вон!»
— «Инола», — прочитала Яэко. — Так назывался самолет, с которого бросили пикадон.
«Кацу Гэнго», — прочитала Сумико подпись в углу. — Наверно, знаменитый художник… а дети нарисованы плохо. Похожи на головастиков. Я бы лучше нарисовала.
Пошли скорей, — сказала Яэко.
Вокруг здания школы, украшенного бумажными фонариками и ветками остролиста, толпились дети и женщины с младенцами >за спиной. Около грузовика стояли парни. Парни шумно переговаривались, хохотали и хлопали себя по рукам, покрытым татуировкой. Возле земляной арены для борьбы стояла большая кадка, к ней подходили по очереди и зачерпывали деревянным ковшом рисовую брагу.
Яэко толкнула локтем Сумико.
А этот чудак тоже притащился сюда.
У качелей в углу площадки стоял молодой сутулый мужчина в картузе с длинным козырьком и в пальто, накинутом на плечи. На нем были темные очки.
— Странный какой–то, — Яэко фыркнула. — Приехал сюда после Нового года, уже около месяца здесь, но ни с–кем не разговаривает. Я сперва думала, что он слепой.
Ha–днях подошел к нашей калитке и долго стоял… курил все время, — сказала Сумико. — Дядя потом говорил, почему это Таками–сан часто болтается около нашего дома?
Яэко усмехнулась.
— Дядя Сумитян не посмеет прогнать его. Он двоюродный брат госпожи Сакума. Наверно, узнал, что Сумитян тоже попала под пикадон, хочет познакомиться.
Дядя сказал, что Таками–сан долго лежал в больнице в Нагасаки после пикадона и не мог совсем говорить, а потом поправился. Ему время от времени делают переливание крови. Скоро поедет в Киото учиться в университете.
Он немножко сумасшедший, — Яэко строго посмотрела на подругу. — Не надо разговаривать с ним.
Из распахнутых окон школы донесся протяжный возглас:
— Черте–ей ван! Сча–астье в дом!
Из здания школы на крыльцо вышел толстый борец с высокой, похожей на парик прической, с торчащим вверх пучком волос. Он держал деревянный поднос с ящичком, на котором был написан иероглиф «счастье». За ним высыпали на крыльцо мальчики и девочки, густо напудренные, с подведенными бровями и нарисованными пятнышками на лбу, в пестрых бумажных колпаках и с привязанными к шее коробками. На колпаках и коробках тоже красовался иероглиф «счастье».
Парни у грузовиков прекратили галдеж. Среди полной тишины борец рявкнул: «Чертей вон, счастье в дом!» — и неуклюжим жестом швырнул пригоршню жареного гороха в толпу. Все бросились собирать горошины счастья.
Разбросав горох, борец подал команду, и дети в колпаках стали бросать в толпу бумажные кулечки с подарками. Сумико подняла с земли кулечек. В нем оказались завернутые в целлофан засахаренные земляные орехи и две открыточки. На одной были сняты две маленькие девочки — белокурая, в форме американского солдата, и японская, в веночке из хризантем и в разрисованном халате; они стояли друг против друга, выпятив губки, — собирались целоваться. На другой открытке было написано по–английски: «Head, Hand, Heart, Health!», а рядом по–японски: «Знание, Уменье, Дух, Здоровье! Юноши и девушки деревни, вступайте в клуб «Четыре Эйч»! Здоровая телом и духом молодежь — опора Японии!»
Яэко взяла у Сумико открытки и, взглянув на них, швырнула на землю. Все черти, обитавшие в районе школы, были изгнаны. Борец, выпив из ковша сладкой браги, поехал на автомобиле в сторону рощи с часовенкой. Вслед на грузовиках поехали парни, размахивая флагами клуба «Четыре Эйч». Один из парней проорал:
— Идите к часовенке Инари! Сейчас там покажут кинематограф! Американскую картину!
Дети и женщины пошли за грузовиками. Таками тоже поплелся за ними.
— Я не пойду туда, — Яэко потерла ноги и села па ступеньках крыльца. — Расхотелось.
А Кантян придет сюда? — спросила Сумико, но не получила ответа.
Около школы уже никого не было. К крыльцу подошла с шестом маленькая, худощавая Отоё, школьная уборщица. Она подбирала разорванные кулечки и целлофановые обертки и, тщательно расправив их, запихивала за пазуху. Затем стала снимать с помощью шеста бумажные фонарики. Один фонарик ей удалось зацепить, но он сорвался с шеста и упал на землю. С остальными фонариками ничего не получалось, Отоё только тыкала в них шестом и раскачивала.
— Добрый вечер, тетя! — поздоровались девушки.
Сумико взяла у Отоё шест и стала снимать фонарики, тушить их и накладывать друг на друга.
— А вы чего не пошли туда? — спросила Отоё, вглядываясь в лица девушек. — Сегодня веселиться надо.
От нее пахло брагой.
— А мы устали, — сказала Сумико и вздохнула. — Мы уже старухи.
Веселиться надо, — повторила Отоё. — Ты сколько горошин съела сегодня?
А тетя сколько? — Сумико улыбнулась, сморщив носик. — Тридцать?
Тридцать я ела, когда мне было тридцать. — Отоё покачнулась и махнула рукой. — А сегодня мне надо съесть больше…
И поэтому тетя ©место горошин… нехмножко выпила?
Немножко… — Отоё вытерла рот рукавом. — Сегодня меня позвали в усадьбу господина Сакума,, и я гадала всем. А потом угостили. Только теперь делают плохую брагу. Раньше, до войны, варили вкусную, а теперь… весь хороший рис увозят куда–то.
А на чем тетя гадала?
На горошинах. Если бы не была пьяна, погадала бы и вам. Как–нибудь в следующий раз…