Чтение онлайн

Воспитательница подошла к окну, прикрыла створку, повернула ручку, шум улицы стих. Она подобрала упавшие листы. Стыдно признаться, но дарования девочки пробуждали у нее тревогу. Рисовала Ангелина старательно, с каллиграфической точностью воспроизводя детали обстановки. Обычно рисунки отражали обыденные события детского дома. Занятия на уроках, завтрак, обед, полдник. Игры с подругами. Один лист лежал лицевой стороной. Поверх безупречно белой поверхности проходил извилистый ярко-красный зигзаг, в левом нижнем углу неуверенные детские пальцы вывели предложение: «Он видит вас…» И кривая запятая над верхней перекладиной схематично начертанного креста. Абстракция. Авангард. Дети так не рисуют. Но смутило воспитательницу другое обстоятельство: красная молния-зигзаг пронизывала лежащую ничком фигуру человека.

В коридоре что-то упало, послышался звон разбитого стекла. Солнце скрылось за тучей, в комнате потемнело. Воспитательница аккуратно сложила листок, спрятала его в папку. Она сегодня же покажет рисунок детскому психологу! Притворив дверь, она вышла в коридор, обнаружив лежащий на полу плакат и треснувшее по диагонали стекло. Девочки оживленно обсуждали происшествия.

– Надежда Петровна! Оно само упало! – выступила вперед смуглая девочка. Она смущенно опустила черноволосую голову, но в темных глазах играли искорки озорства.

– Конечно! И мусор исчезнет сам по себе, так ведь, Фарида?

– Мы уберем… – легко согласилась девочка.

– Обязательно уберете, но после обеда! И сегодня же останетесь помогать дежурным с уборкой! Все четверо! А сейчас живо в столовую!

Девочки убежали по коридору, Фарида звучно шлепнула подружку по спине. Зазвонил смартфон, воспитательница достала гаджет из кармана халата.

– Да, мама…

Следующие десять минут она выслушивала жалобы на погоду, высокое давление, правительство страны и такую отвратительную штуку, как старость.

– Ты тоже скоро состаришься, Надюша! – с каким-то затаенным торжеством сообщила пожилая женщина. – И останешься одна на всем белом свете, без мужа, без детей…

Это повторялось с удручающей однообразностью в ежедневных монологах, смысл речей сводился к обвинениям и предсказанием грядущих страданий, которые ее дочь заслужила своей неправильной жизнью. В чем именно заключалась эта самая «неправильность», не объяснялось. Сама поймешь! А не поймешь – тебе же хуже! Надежда молча слушала, не перебивая, чем еще больше распаляла свою мать.

– Трудно стариться одной, дочка! – Когда мать начинала обличать свою неправильную дочь, звук ее голоса становился тревожно-шипящим. Словно змея, готовящаяся укусить. – У тебя климакс уже наступил?

Надежда Петровна до боли закусила губу. На необходимости прервать беременность настояла мать. Она заставила ее отправиться на УЗИ, услышать сердцебиение плода, как музыкальный молоточек, стучащий часто и суетливо, а после всего мать привела десяток аргументов, почему нельзя рожать от наркомана.

– Статистику не обманешь, Надя! – говорила она тогда, а в ее некогда удивительно красивых и выразительных глазах, поблекших с возрастом, змеилось торжество. – В девяноста процентах случаев порочная зависимость наследуется. От осины не родятся апельсины, слышала такую поговорку?

Ей было страшно и одиноко в то время. Любовь не выбирает, сказал кто-то из великих. Она влюбилась в красивого парня. Все в нем было безупречно: смоляные волосы с налетом ранней седины, карие мечтательные глаза, белозубая улыбка. Два месяца летнего романа были похожи на красивый музыкальный клип. Даже погода хмурого Питера благоприятствовала любви. Все испортилось внезапно. Он исчез на неделю, телефон молчал, как остановившееся сердце, она дважды приезжала в квартиру на Искровском проспекте и смотрела в затравленные глаза его матери. «Паша болеет…» – все, что удалось от нее узнать. Он пришел к ней ночью, искрящиеся карие глаза покрывала пелена безумия, смуглые мускулистые руки покрывали синяки от инъекций. В ту же ночь произошло лунное затмение, последовавшие за ними события вспоминать она себе запретила. Раз и навсегда.

– Нет. У меня нет климакса, мама! – сказала Надежда, чувствуя поднимающуюся со дна души волну негодования.

Мать разозлилась. Неправильная дочь играла не по сценарию.

– Ты очень похожа на своего отца, Надежда! Надеюсь, ты не выпиваешь больше?

Отец дослужился до майора воздушно-десантных войск. Веселый, сильный человек. Пять лет отслужил по контракту в Афганистане. Трагедия случилась в конце девяностых годов, когда офицеры оказались лишними людьми. «Если ты живешь в России, запой становится логичным решением, принцесса!» – любил повторять он, глядя воспаленными глазами на дочь, но даже за пологом водочного дурмана Надя чувствовала токи исходящей от него любви.

– Я не пью, мама… – сказала Надежда. – И никогда не пила раньше.

Неправильный ответ неправильной дочери!

– У тебя слишком много морщин, Надя! – начала закипать женщина. – Это потому, что ты все время хмуришься или проводишь много времени на солнце. Солнечный свет старит!

– Я почти не бываю на солнце, мама! – устало и зло возразила Надежда Петровна, однако мать игнорировала ответ. Ей важно было говорить, а не слушать. Так было всегда, с той поры, когда отец ушел из семьи.

– Моя приятельница удивилась, узнав, что тебе всего сорок четыре года!

– Мне сорок два, мама…

– Правда? – Мать искусно изобразила изумление. – Я все забываю! Ты старо выглядишь, доченька! А все потому, что занималась со своим наркоманом всякими гадостями, о которых, прости господи, и подумать-то стыдно!

Мать обладала поистине животной интуицией, когда дело касалось чего-то порочного и запретного. Надежда никогда не делилась с ней подробностями своей личной жизни, но женщина безошибочно угадала о том тайном, что случилось в ночь лунного затмения.

– Мы станем ближе, если ты попробуешь… – шептал он, его карие глаза горели каким-то неистовым, дьявольским огнем. Лунный диск на четверть скрыл идеально ровный полукруг, в исчезновении с небесного полотна вечной спутницы Земли чудилась какая-то сакральная тайна. Символ. На его широкой ладони лежали две крохотные синие таблетки, разделенные глубокой риской посередине. Они выпили на двоих две бутылки шампанского, она млела в его больших ладонях, обнаженная и покорная. А потом в комнату вплыла иллюзия, такая же нереальная и жуткая, как исчезающий лунный диск.