Чтение онлайн

К этому времени в городе уже всё должно быть готово к народному восстанию. Студенты, солдаты, кронштадтские моряки из военной организации «Народной воли», а также рабочие из предместий двинутся вслед за каретой, разоружая по пути полицию, жандармов и казаков. Царь со сворой царедворцев бежит из дворца; препятствовать ему не нужно. Нечаев на Дворцовой площади, с постамента Александровской колонны произносит пламенную речь.

Начинается революция.

Таков в общих чертах был план. Нечаев предусмотрел и детали: о начале восстания возвестит выстрел с Петропавловской крепости. Оружие, хранящееся в крепости, будет роздано восставшим. Кроме того, Исполком должен заранее направить боевые дружины для захвата Адмиралтейства, Сената и, если удастся, Арсенала.

Мосты и телеграф тоже должны сразу же перейти под контроль восставших.

Арестованных чиновников, военных, и прочую контрреволюционную сволочь отправлять в Дом предварительного заключения. Там же, во дворе, провести несколько показательных расстрелов…

Нечаев всё ещё додумывал детали плана, не замечая, что в коридоре стало что-то уж слишком тихо.

Внезапно он почувствовал неладное. Громко крикнул:

– Гудков! Ты здесь?

Раздался топот и чей-то грубый голос ответил:

– Здесь, здесь… Вот он, твой Гудков!

Дверь открылась, и на пол в камеру Нечаева полетел окровавленный человек без шинели, в порванном мундире; не человек – кровавое месиво.

Нечаев привстал.

– Что это такое?! – крикнул он грозно.

В дверях появилось несколько незнакомых жандармов.

– А вот то самое, – произнёс тот же голос. – Кончилась, значит, твоя власть, нехристь поганая!

Жандармы внезапно заполнили всю камеру. Нечаева легко, как куклу, сорвали с постели, бросили на пол.

– Что, не нравится? А дайте-ка, ребята, я первый… Учить ещё вас надо, как эту сволочь бить! – голос принадлежал унтер-офицеру.

На голове Нечаева внезапно оказалась наволочка, сорванная с подушки. Сверху набросили жиденькое арестантское одеяло. Пудовый сапог вонзился в живот. Нечаев глухо охнул и согнулся, поджав под себя ноги.

– Это для начала, – прохрипел унтер. – А вот так – далее!

И он с размаху ударил сапогом в лицо, а потом начал топтать хлипкое извивающееся тело. На одеяле начали проступать кровавые пятна.

Унтер сделал шаг назад, вытер испарину со лба, кивнул:

– Ну, теперь давай вы, ребята. Катай его, иуду…

Жандармы сгрудились вокруг поверженного Нечаева. Топтали, били куда попало: тесно стояли. Били сапогами в пах. Перекатывали с боку на бок уже бесчувственное тело, и снова били, били, били… Наконец унтер сказал:

– Ладно, хватит! Убивать не велено. А то он вишь, какой хлипкий… Сдохнет ещё… Айда в другие камеры!

Дверь со скрежетом захлопнулась. Послышался топот, и из-за стены донеслось:

– Что вы делаете, изверги? Я и так пойду, куда вы скажете… Что вы де…

Фельдмаршал Гурко прочитал рапорт коменданта Ганецкого и приложение к нему: об избиении арестованных жандармами, присланными по указанию Комарова.

Гурко отложил бумаги, взглянул на Ганецкого, сидевшего перед ним, опустив седую голову.

– М-да… – протянул Гурко. – О безобразиях, творящихся в Алексеевской равелине, мне уже докладывали. Да всё как-то не верилось. Как же вы это допустили, Иван Степанович?

Ганецкий угрюмо ответил:

– Виноват…

– Разумеется, вы виноваты. Почему не занялись этим делом раньше?

– Я… не знал, – седая голова совсем поникла и даже начала дрожать, словно шея не выдерживала её веса.

Гурко промычал что-то нечленораздельное.

– Но ведь это продолжалось не месяц, не два – годы! Неужели никто ничего не замечал? – Гурко помолчал. – Нет, не верю. Замечали – да молчали. А вот почему молчали – пусть разберётся военный суд. То ли так сдружились, что не хотели выдавать «товарищей». То ли… Страшно сказать: просто попустительствовали этому Нечаеву, и попустительствовали либо из денежного интереса, либо…

Гурко помолчал.

– Я распорядился провести самое тщательное расследование и в отношении крепостной команды, и в отношении тех жандармов, которые приняли участие в избиении арестантов. Как сообщил Дрентельн, он не давал указания избивать; хотел лишь удостовериться, что безобразия действительно имели место. Тем не менее, я приказал своей властью отправить этих жандармов под арест, на гауптвахту. Думаю, они понесут должное наказание.

Ганецкий молчал. Голова его тряслась всё сильнее.

– Ну, не нужно так волноваться, – сказал Гурко. – Надеюсь, что ваша непричастность к разгулу в равелине будет доказана. Медицинская комиссия под руководством доктора Траппа осмотрела избитых. Положение некоторых из них тяжёлое. Нечаев особенно пострадал, ещё немного – и запинали бы до смерти… Сейчас он переведён в лазарет. Остальные получают медицинскую помощь на месте. Кроме того, я распорядился пересмотреть рацион арестантов. Он будет значительно улучшен, поскольку, по заключению врачей, у половины арестантов имеются признаки цинги, лихорадки, чахотки или психического расстройства. После дополнительного обследования они, возможно, будут переведены в военный госпиталь… Вы меня слышите, Иван Степанович?

– Слышу, – глухо ответил Ганецкий.

– Хорошо. Можете идти. Прошу вас оказывать всяческое содействие следствию. До свиданья.

Ганецкий не без труда поднялся. Подволакивая одну ногу, повернулся к двери.

Гурко пытливо глянул на него.

– Вам, Иван Степанович, я тоже посоветовал бы обратиться к врачу…

– Хорошо, – ответил Ганецкий.

Когда комендант ушёл, Гурко долго сидел над бумагами, размышляя. Конечно, Ганецкий мог и не знать, что творится в равелине. Он боевой генерал, во время Турецкой войны командовал корпусом. И эта тюремная должность, которую многие восприняли бы как синекуру, была ему явно не по вкусу. Потому и не вникал в детали, во всём доверяясь смотрителю. Что ж… Не будем трогать старика, – решил Гурко. И без того скандал выходит нешуточным…