Денис Давыдов
Шрифт:
Завоевания эти были оскорбительны для России, ибо поглощали земли герцога Ольденбургского, являвшегося зятем императора Александра. Правда, имеются сведения, будто бы Наполеон предлагал герцогу взамен другие владения, на что тот с достоинством возразил: «Мои подданые – дети мои, а детьми торговать и менять их на других я не согласен».
Государь наш не замедлил выразить свое неудовольствие походами Бонапарта. Но его негромкий голос, подобно приглушенному ропоту других европейских государей, потонул в победоносных громах оружия французов. Тогда Александр предпринял против надвигающейся опасности свои меры. По его приказу русские войска рассредоточенно начали продвигаться к западным границам. Это не на шутку встревожило Бонапарта, которому позарез нужно было выиграть время для окончания грандиозных приготовлений к тщательно вынашиваемой большой войне. Он вновь стал искусно притворствовать и уверять наш двор в полном расположении к царю Александру, к России и в неизменном упрочении с нами мира и дружества.
Меж тем с шумными зимними радостями, забавами и празднествами надвигался роковой двенадцатый год. Давненько не бывало в наших столицах столь блестящих гуляний, пышных маскарадов, ярких театрализованных зрелищ и всевозможных увеселений, как в ту памятную морозную зиму. Предчувствуя грозные события, россияне свято верили в свои силы и были готовы, подобно славным предкам, не на живот, а на смерть стоять за родное Отечество.
Причуды Кульнева и гром его побед...
В 1804 году в городе Сумы, где стоял в ту пору гусарский полк, Денис Давыдов познакомился с майором громадного роста Яковом Петровичем Кульневым.
Вместе с ним Давыдов участвовал в военных походах по Восточной Пруссии. А в 1808–1809 годах эта приязнь переросла в задушевную дружбу, теперь уже с генералом Кульневым, храбрым и отважным полководцем, которому прежде, в пору юности, довелось воевать в армии под командованием великого Суворова.
В великосветском обществе генерал гляделся чужаком, был молчалив и стеснителен. В кругу же друзей или на поле брани он преображался, становился быстрым, решительным, презирал свист пуль над головой и даже острил...
Финская земля сотрясалась под копытами быстрых коней, когда могучий, не ведавший страха, седовласый Кульнев широким взмахом палаша увлекал за собой в атаку полк гусар летучих. В азарте погони он походил на громадного разъяренного медведя. Он всегда был в авангарде, скакал на Роне, преодолевая на своем пути лесные завалы, реки и болотные топи...
Турки трепетали при одном упоминании имени Кульнева. Плененный им раненый французский генерал Сен-Жение был растроган до слез, когда грозный победитель достал белый платок и перевязал его кровоточащую рану.
Сумрачно и диковато гляделось порою лицо Кульнева, заросшее густыми, нечесаными волосами, обрамленное широкими бакенбардами и усами. Острым соколиным взором генерал обводил своих кавалеристов, прежде чем свершить дерзкие вылазки по тылам врага. Он вселял в души воинов нерушимую веру в победу. Успешные боевые операции в стане французов зародили в душе лихого гусара Давыдова пламя будущей партизанской войны. Благодаря сметке и выдержке Кульнев часто выводил своих солдат из рискованных, отчаянных положений.
Был век бурный, дивный век, Громкий, величавый, Был огромный человек – Расточитель славы... –с гордостью поминал Давыдов Кульнева – старшего боевого товарища, наставника. Поминал он и своих славных товарищей, с коими был неразлучен и с коими с высоким патриотическим порывом летел «на пули бесстрашных стрелков неприятельских», в Финляндии.
Неизменно находясь в авангарде, Давыдов сражался при Лаппо, Перхо, Кухоламби, Куортани, Сальмо. В особенности он отличился 12 апреля 1808 года. С эскадроном драгун и сотней казаков выбил с острова отряд неприятеля. Бой продолжался недолго: часть всадников полегла наземь. Остальные сдались в плен или бежали.
Давыдов считал Кульнева «воином, последним чисто русского семейства, как Брута – последним римлянином».
С кровавых полей Финляндии Кульнев писал своему брату: «Я надеюсь, что ты не покинешь бедную мать нашу, и уверяю тебя, с моей стороны, что, где бы я ни был, она будет получать определенную мною ей треть. Ежели же меня убьют, то коней и рухляди моей останется ей на три года, ибо все стоит более тысячи рублей. Вот все мое имение, которое нажил я в продолжение двадцатилетней моей службы. Прощай. Благослови на одоление врагов. Заклинаю тебя не покидать любезную мать...»
У Кульнева все было на редкость просто. Приглашая гостей к обеду, он не раз приговаривал: «Горшок щей и горшок каши готовы, а серебряные ложки берите с собой». Питейным делом он не увлекался. Поутру довольствовался стаканом чая, вечерами добавлял в чай ром, изредка чарка водки перед обедом. Для лакомства – рюмка наливки. Жажду утолял водой или квасом. Вот, пожалуй, и все питейное, что употреблял боевой генерал.
Причуды Кульнева исходили прежде всего из самобытности его характера и широты души. Казалось, генерал никогда не унывал. Все это возвышало Кульнева над людьми богатыми, обуреваемыми сластолюбием и жадностью. Как бы тяжело ему не приходилось, он всегда помогал неимущим.
Давыдов с Кульневым частенько жили «то в одной горнице, то в одном балагане , то под крышею неба, ели из одного котла, пили из одной кружки...»
Где друзья минувших лет, Где гусары коренные, Председатели бесед, Собутыльники седые?..–
горько сокрушался Денис Давыдов.
На затылке кивера, Доломаны до колена, Сабли, ташки – у бедра, И диваном – кипа сена...Дружба с Кульневым, благородным и сильным духом великаном, продолжалась у Дениса Васильевича до «самой блистательной и завидной смерти» Якова Петровича в пылу горячих баталий двенадцатого года.
Словно предчувствуя близость смерти, он писал своему брату: «Ежели я паду от меча неприятельского, то паду славно. Я почитаю счастьем пожертвовать последнюю каплю крови моей, защищая Отечество».
Спустя несколько дней после отправления этого письма в бою у села Якубово Кульнев со своими солдатами наголову разбил корпус французов под командованием маршала Удино. То была одна из первых блистательных побед над врагом нашей армии.