Чтение онлайн

– Ты хотя бы скажи, почему ты молчишь? – попросил Змей. – А то обидно как-то: пьешь с нами, а молчишь.

Парфену и Писателю это тоже показалось обидно.

– Он разучился говорить, – сказал Парфен.

Курочкин усмехнулся.

– Ему нечего сказать, – съязвил Писатель.

Курочкин усмехнулся.

– Он просто всех западло считает, – предположил Змей.

Курочкин усмехнулся.

– А мне, например, неприятно, что меня считают западло, потому что я не западло! – сказал Парфен. – Я с добром к нему пришел, а он меня презирает!

– Г., м. е., с. м.! – выкрикнул Писатель, хохоча.

– Мы уговаривались не материться, – напомнил Змей.

– Я сейчас вот что сделаю, – сказал Парфен. – Я сейчас пойду и найду пилу и спилю дерево.

Курочкин посмотрел на него недоверчиво.

– Спилю, спилю, можешь не сомневаться! – и Парфен решительно поднялся.

Курочкин сделал протестующий жест рукой.

– Не хочешь? Скажи: «Не надо!» – и не буду спиливать. Только два слова: «не надо». Не хочешь? Ну, тогда извини.

И он пошел к двери.

«Ннн…» – сказал Курочкин.

– Что?

– Не надо! – сказал Курочкин – и заплакал, слез с подоконника, лег лицом в угол на кучу тряпья, дергая плечами в неумолчном плаче.

Друзья посидели еще немного, понимая, что утешать бесполезно, – и ушли.

в которой Змей и Писатель упрекают Парфена в жестокости, Змей объясняет, почему октябрьская революция 1917 года произошла в России, а не где-нибудь еще, а Писатель рассказывает историю об Идеальной Жене

– Ну и сволочь ты, Парфен! – сказал Змей дружески. – Зачем ты его расстроил? Зачем говорить заставил?

– Это мне нравится! – возмутился Парфен. – А вы не заставляли?

– Мы просто просили, – сказал Писатель. – А ты его шантажировал. Соприкосновение с властью тебя испортило, Парфен. И главное, чего ты добился? Вместо того чтобы человеку вернуть веру в людей, мы, может, уничтожили эту веру окончательно!

– Это все деньги, – философски сказал Змей. – Где деньги появляются, там сразу беда. Настоящая русская жизнь несовместима с деньгами. Там, где нет денег, там настоящая русская жизнь. Там, где они есть, ее нет. Из-за этого и революция произошла.

Парфен и Писатель одновременно остановились и изумленно посмотрели на Змея.

– Объясни! – потребовал Парфен.

– С удовольствием!

Змей взял в ближайшем ларьке три бутылки пива, друзья сели на лавочке (в сквере между Крытым рынком и цирком), и Змей объяснил.

– Великая Октябрьская социалистическая революция… – начал он и тут же сбился: – Кстати, не понимаю, с чего это стали говорить: переворот, большевистский путч – и тому подобное? Всякое событие должно иметь свое единственное название. Революция, хотим мы того или нет, имела социалистические задачи. Значит – социалистическая. Произошла в октябре. Значит – Октябрьская. Имела великие последствия, в том числе и кровавые. Значит – Великая. Ну, это ладно. Никто до сих пор толком не объяснил, почему эта самая пролетарская революция произошла в непролетарской аграрной монархии. Она произошла в стране, экономически к революции наименее готовой среди всех других более или менее развитых стран. Почему? Опять-таки все сваливают на заговор большевиков и тому подобное. Но нет! Есть корни более глубокие! Что есть коммунизм, если отбросить побочные признаки? Коммунизм есть общество без денег! И такого общества русский человек втайне всегда хотел! Отсюда мечты и сказания о Беловодье и прочих заповедных землях, где молочные реки с кисельными берегами, податей платить не надо, все равны и расчеты друг с другом производят не деньгами, а взаимной симпатией и помощью.

– Откуда ты это знаешь? – удивился Парфен.

– Я много чего знаю, но молчу, – скромно ответил Змей, молчать отнюдь не собираясь. – Что мы видим в русской истории? Мы видим крепостное право с перерывом на полвека, поскольку после революции оно, в сущности, возобновилось и крестьянин, как вы знаете, до шестидесятых годов даже паспорта не имел, а зарплату получал в палочках, зерном, навозом и сеном, денег практически в руках не держа. И это плохо! Народ стонал и хотел переменить свое положение! Но! Но давно замечено, что всякий, кто хочет переменить положение, стремится это сделать так, чтобы положение осталось, в сущности, таким же, только лучше.

– Не понял, – наморщил лоб Писатель.

– Объясняю, – без высокомерия сказал Змей. – Народ стремился избавиться от рабского труда без денег ради свободного труда – но без денег же! Русского человека унижает какой-то бумажно-медный эквивалент его труда, его жизни, его, так сказать, экзистенции! (Писатель и Парфен переглянулись.) Он втайне всегда мечтал о коммунизме, когда не будет хозяев и не будет денег. От каждого по способностям, каждому по потребностям – это же замечательный лозунг!

– Извини, брат! – не вытерпел Парфен. – Мировая практика показала, что заложенный в человеке эгоизм в коммунистические рамки загнать невозможно.

– Но в этом-то и суть! – обрадовался Змей. – Если бы дело коммунизма представлялось русской душе вполне возможным, она за него никогда не взялась бы. Она взялась за него именно потому, что оно – невозможно. Ибо в желании достичь невозможного и есть смысл революции!

Змей отхлебнул пивка, собираясь продолжить, но Парфен и Писатель уже поняли его мысль.

– Значит, – сказал Писатель, – мы занялись бессмысленным делом, если собираемся кому-то помочь деньгами?

– Я этого не сказал! – возразил Змей. – Во-первых, хоть деньги в принципе несовместимы с русской жизнью или, вернее сказать, с душой русской жизни, но в действительности иногда очень даже совместимы. – Иллюстрируя, он щелкнул пальцем по горлышку бутылки, а потом погладил себя по животу, демонстрируя, каким образом деньги могут быть уместны в душе русской жизни. – Во-вторых, мы поступаем вполне национально, пытаясь достичь невозможной цели. И парадокс в том, что она иногда достижима! Просто ты, Парфен, вместо человека в настоящей беде подсунул нам идиота, бывшего пособника бандитов. Ты вот говорил, что у него сестра есть – бедствует с тремя детьми и мужем. Вот простое человеческое горе, вот куда надо идти!

– Если б я знал, где она живет! – ответил Парфен.

– Трое детей? – переспросил задумчиво Писатель. – Есть трое детей. И есть женщина, которая… Вот уж кого мы осчастливить можем! Пойдемте, тут недалеко!

И они пошли, и по дороге Писатель рассказал следующую историю.

Лилия Ласкерова росла в доброй хорошей семье и мечтала завести себе такую же. Правда, будучи единственным ребенком, она хотела иметь несколько детей.

Милку находят, жену выбирают, говорит народ, и Лилия, хоть и не знала этой пословицы, душой чувствовала ее правоту. И она с девичества хотела, чтобы ее именно выбрали. Она замечательно училась, закончила кроме общеобразовательной музыкальную школу по классу фортепиано, она занималась физкультурой (спорта чураясь из-за вредных для женского организма чрезмерных нагрузок), она воспитывала в себе ровность и мягкость характера, необходимые для семейной жизни, она пристально вглядывалась в зеркало: достаточно ли хороша, чтобы нравиться? И когда подростковые черты ее закрепились и она увидела, что у нее не весьма красивый нос, Лилия мягко, но категорично высказала родителям желание сделать пластическую операцию. Родители удивились. Тогда ведь подобные операции очень в новинку были, делали их в двух-трех клиниках бывшего Советского Союза – и чуть ли не подпольно, ибо государство ко всяким попыткам своих граждан изменить внешность относилось очень подозрительно. И стоило это, конечно, соответственно. Отец, будучи молодым доктором наук да к тому же военным, работая в секретном оборонном научно-исследовательском институте, получал хорошую зарплату, ему по силам было оплатить операцию, но он не понимал, зачем это красавице-дочери. Никогда до этого ни о чем не просившая, Лилия сказала: «Мне это нужно».