Чтение онлайн

Чтобы не вскипеть окончательно, я пошел в картинную галерею рядом с дворцом — она была известна тем, что в ней, помимо кучи совершенно бесполезных (это если вы спросите мое мнение) портретов сотен турецких правителей и их отпрысков находилась целая коллекция работ кисти Айвазовского. Когда я добрался до нее — комната была большая, квадратная, — у меня мурашки по коже пошли — то ли от близости к прекрасному, то ли от того, что посреди всего этого восточного полоумия я нашел хоть что-то близкое мне по культуре. Величественные полотна, выхваченные подсветкой из полумрака помещения, будто сияли изнутри. Я медленно двигался, пристально вглядываясь в каждый иссиня-черный морской пейзаж, в каждый золотистый закат и бурый борт каждого корабля.

Я наслаждался картинами минут двадцать, переходя от одной к другой, до тех пор, пока не дошел до финальной, которая называлась «Вид на зимнюю Москву с Воробьевых Гор». У меня перехватило дыхание, а внутри все будто замерло.

Дело было не только в том, что, согласно моим скудным познаниям, такая картина была совершенно нехарактерна для Айвазовского, который любил рисовать моря, порты, и летнюю погоду.

И даже не в том загадочном чувстве «ностальгия», что породил взгляд на эту картину, и которое, как считалось в восемнадцатом веке, испытывали лишь швейцарские солдаты, неистово скучавшие по родному дому.

Дело было в первую очередь в том, что рядом со мной, в твидовом пиджаке и круглых очках с серебристой оправой, стоял и рассматривал эту картину тот самый джентльмен, которого я видел в аэропорту Хельсинки, и который, теперь в этом уже не было никаких сомнений, вылетел за мною следом в Стамбул.

Когда я понял, что это он, я инстинктивно замер. Вторым вариантом, который пришел мне на ум, было «бежать», но я слабо себе представлял, как бы я мог сейчас, посреди картинной галереи, где в целом было принято двигаться размеренно и неторопливо, сорваться с места и при этом привлечь к себе меньше внимания, чем уже привлек.

Я не шевелился, уставившись в одну точку на картине — на голову вороной лошади, запряженной в тройку. Она была посередине, и, в отличие от тех, что были справа и слева от нее — с понурыми головами, держала голову прямо и даже будто бы с верой и надеждой смотрела в будущее.

Не хотелось не то что шевелиться, но и дышать — и при этом я был абсолютно точно уверен, что мужчина слева от меня, как монструозная гончая из одной фэнтэзи-книжки, которую я читал в подростковом возрасте, услышит биение моего сердца и по нему везде найдет меня уже вне зависимости от того, как быстро я буду убегать.

— Мне, знаете, не хватает настоящей зимы, — вдруг произнес мужчина на чистом русском, с едва заметным акцентом, хотя в тот момент я был слишком возбужден, чтобы обратить на это внимание. — Вы уже задумывались, каково это — жить, не имея возможности снова оказаться дома?

не по душам

Я стоял в оцепенении, по-прежнему не желая шевелиться и надеясь, что это странное наваждение пройдет само собой. Первой мыслью было притвориться, что я не понимаю русского, но потом я подумал, что уж если этот человек вычислил меня еще в Финляндии, прилетел за мной в Турцию, и не потерял меня в Стамбуле — то уж он-то точно знает, кто я такой и откуда я.

Так что тогда делать?

И кто это, черт возьми?!

Я предательски медленно повернул голову в сторону своего собеседника. Присмотрелся получше: роста среднего, даже немного ниже среднего, по стилю вылитый советский интеллигент с нотками двадцать первого века: твидовый коричневый пиджак поверх белой рубашки, серые брюки, черные ботинки, на руке — небольшие классические часы с круглым белым циферблатом. На вид лет пятьдесят или чуть больше.

Соображай, Антон, соображай. Скручивать и паковать в фургон он меня явно не собирается — прислали бы кого-то покрупнее, да и смысл со мной знакомиться в галерее? Меня можно было легко поймать, пока я гулял по стамбульским улочкам, и никто бы меня тут не хватился.

Значит, он пришел познакомиться, поговорить. Но о чем?

Нужно разговаривать, выяснять. Стоит ли притворяться? Стоит ли скрывать, что я с трудом понимаю, что происходит?

Если уж он меня нашел, и знает, кто я, то о моей ситуации он, похоже, знал больше меня самого. Так что смысла что-то от него скрывать нет. Если не считать…

Слишком долго думаю!

— Здравствуйте, — спокойным, выражающим очень умеренное любопытство, тоном ответил я ему. — Про возвращение в родной дом еще пока не думал. У меня, как вам, видимо, уже известно, была проблема скорее противоположного характера.

Он улыбнулся.

— Не стану лгать, слышал, что вас заставили несколько поволноваться.

Теперь уже улыбку изобразил я.

— О, это преувеличение. Просто отправился в отпуск несколько ранее запланированного.

— И как вам Стамбул?

— Стамбул прекрасен, такой величественный город! Планирую остаться здесь на подольше, я в восторге от местного гостеприимства.

— Даже так! — на лице моего собеседника появилась хитрая улыбка. — Вы знаете, а по моим данным вы искали подходящий самолет на Paris (он произнес это, по-французски выговаривая ‘r’), а в Стамбуле оказались едва ли не случайно.

Так. Получается, работал он по мне очень обстоятельно. Не поленился сходить и поговорить с той девушкой на стойке, у которой я спрашивал про наличие билетов. Неужели ФСБшник? Но зачем тогда столько разговаривать со мной?

И главное: он мне в итоге враг или кто?

— А вы, стало быть, разочаровались моим выбором? Вам хотелось во Францию?

Мой собеседник издал короткий смешок, покачал головой. Затем отвернулся, снова разглядывая картину.

Шутки закончились.

— Сейчас вы в безопасности, Антон, но это совсем ненадолго. Везде, откуда вылетают самолеты на запад, вас выследят и возьмут, так что едва ли вам стоит надеяться на то, что вас так легко отсюда выпустят.

Он посмотрел на меня.

— Давайте побеседуем с вами в более удобном месте. Не волнуйтесь, мы будем на людях. Это ненадолго — если захотите, потом сможете снова наслаждаться столицей. Однако, если позволите высказать свое мнение, вам будет не до того. Что скажете?

Я вздохнул.

— Пожалуй, с моей стороны было бы немудро отказываться от такого предложения.

— Соглашусь, — ответил мой собеседник. — Что же, в честь вашего умного поступка, Антон, давайте будем считать, что меня зовут Соломон, — сказал он, и мы пожали друг другу руки.