Давно закончилась осада... (сборник)
Шрифт:
— Я понял, что хорошие, — неуверенно сказал Оська. И ощутил укол ревности. И тут же обругал себя идиотом. Норик, видимо, ничего не почуял, весело объяснил:
— Мамлюча такая отчаянная! Ее все “малосольные” в Боцманской слободке боятся.
— Потому и прозвище такое? “Мамлюк” — это ведь что-то вроде разбойника.
— Нет! Это сокращенная “Мама Лючия” Потому что “Лючия” — имя, а “Мама”… Ну, она о всех в своей компании заботится так… по-матерински…
Оська сразу почуял: за оживленностью Норика — снова тревога за маму. Чтобы отвлечь его, он спросил первое, что пришло в голову:
— А те двое… они что мастерили из бутылок?
— Бориска и Вовчик? Ты не поверишь! Машину времени! В виде песочных часов… Они говорят, что открыли новый закон природы: из бутылки со знаком плюс в бутылку со знаком минус песок течет быстрее, чем обратно, хотя полагается одинаково. Они этой машиной хотят регулировать время, управлять им… А может быть, и проникать в другие пространства… Ну, конечно, им не очень верят, а они все равно… А Вертунчик вот что мне подарил… — Норик завозился, полез в кармашек рядом с крепким швом Сильвера, вытащил темный металлический кружок с петелькой, с выпуклой буквой N и венком из листьев.
— Медаль! Старинная!
— Ну да! Он ее здесь нашел, среди камней… Ось, может, это та, которую выбросил Даниэль?
— Значит, ты читал про Даниэля?!
— Да! Тетя Зоя из всех газет с зимы вырезки делает, сшивает в книжку… Я сразу понял, что это тот самый Даниэль, про которого Сильвер рассказывал! Который там, у него…
— Ты его теперь не узнаешь. Сильвер ему руку с ключом сделал. И вообще… как бы оживил его…
— Ось, сходим к Сильверу?
Это был не только о Сильвере вопрос. Это было: “Мы ведь больше не потеряем друг друга?”
— Конечно, сходим… Твои кроссовки до сих пор там у камина стоят. Я их принес с обрыва, и Сильвер не убирает. Он говорит: “Мне кажется, желтенький все равно когда-нибудь придет. Потому что… — говорит, — у него сердце такое…
— Какое?
— Ну, хорошее… говорит…
Норик опять поцарапал пятками сандалет камень.
— Вообще-то… сердце у меня как раз не очень. У меня порок…
Оська притих. Зябко стало.
В детском саду, в который когда-то ходил Оська, была девочка Галя Золотайко, и говорили: “У нее порок сердца”. Тихая такая девочка, ребята знали, что ей бегать и прыгать нельзя. Все в догонялки или в мяч играют, а она в уголке с куклой… Потом ее увезли в больницу, а через месяц ребята узнали, что Гали больше нет… Оська тогда думал, что не “порок”, а “порог”. Такой порог, за которым сердце останавливается…
— И я, придурок ненормальный, потащил тебя на Цепь… — тихо сказал он. — Зря Сильвер не выдал мне линьков, болвану…
— Да при чем здесь ты!! Я же сам… А если бы мы не полезли, ничего бы и не было. И с Сильвером не познакомились бы… и вообще…
“Не подружились бы”, — мысленно закончил Оська.
…Они говорили еще целый час. О том, как жили зимой, о Сильвере, о Даниэле, о Ховрине. Разглядывали медаль…
— Норик! А почему ребята зовут тебя “Чип”? — вспомнил Оська.
— Потому что я сам так сказал. Они даже еще и не знают, что я Норик. Иначе бы они точно откликнулись на твое объявление…
— Но почему — Чип?
— Меня многие так зовут. Это сокращенно от “Чиполлино”. Потому что голова-луковица…
— Никакая не луковица, — проворчал Оська. — И “Норик” — лучше…
— Да они ведь не дразнятся! Это просто как имя. Как “Мамлюча”, как “Вертунчик”. Они даже наоборот… чуть ли не героем меня считают… За то, что отбивался тогда от “малосольных” так отчаянно… И еще я им про Цепь рассказал, они сразу поверили… Знали бы они, какой я герой на самом деле…
— А чего? — буркнул Оська. — Ты такой, как надо…
Они договорились встретиться завтра. После уроков, здесь же, на бастионе. И на всякий случай, чтобы не теряться больше, решили обменяться адресами. У Оськи была с собой шариковая ручка-брелок. Он зашарил по карманам в поисках бумаги. Достал мятый листок.
— Нет, на нем нельзя… — Это было направление к окулисту, которое дал школьный врач Андрей Гаврилович.
Оська написал адреса Норика и свой на полях газеты “Посейдон Ньюс”, оторвал полоску, спрятал. Все газеты отдал Норику.
— Пускай ребята читают.
И они разбежались
Оська прыгал вниз по ступеням, заталкивал на ходу в нагрудный карман медицинскую бумажку… Затолкал, замедлил шаги, задумался. А ведь завтра в школе могут спросить: был ли у глазного врача?
Конечно, можно соврать, что пришел, а приема там нет. Но как-то не хотелось примешивать вранье к радости от встречи с Нориком. Да и темная полоска — вот она, опять маячит перед глазами. Не очень беспокоит, но и… не радует.
И трудно разве заглянуть в поликлинику? Недалеко же…
2
В поликлинике было прохладно и пахло как в аптеке. Девушка в окошечке регистратуры глянула в Оськину бумажку.
— Иди с этим направлением прямо к доктору, к Фаине Аркадьевне, в десятый кабинет. На второй этаж.
Оська всегда готов был к худшему, думал: у кабинета очередь. Оказалось — никого. Стукнул в дверь, приоткрыл, сказал:
— Здрасте…
Врачей было двое.
За столом — крупная дама с высокой бронзовой прической. Несомненно, Фаина Аркадьевна, потому что второй был мужчина. Сухонький седой старик. Он занимался необычным для врача делом: обвязывал шпагатом что-то квадратное, плоское, обернутое желтой бумагой. Наверно, портрет или картину.
— Фуражечку-то сними, — утомленно напомнила Фаина Аркадьевна. — В школе разве не учили?.. Что у тебя?
— Ой… — Оська сдернул бейсболку. — У меня вот…
Докторша глянула в мятый листок.
— Где ты его так изжевал… О скар Чалка. Ладно, пошли. Андрей Гаврилович звонил про тебя. Почему сразу не явился?
— Я не знал, что надо сразу… — И подумал: “Вот счастье, что пришел. Как бы завтра оправдывался?”