Давайте, девочки
Шрифт:
– Боже, какой он у тебя огромный! Таких же вообще не бывает… Я просто схожу с ума. Он меня прямо ворочает…
Четверть века прошло, а приятно вспомнить. И это при том – что ласкал-то он ее всего лишь… пальцем. Причем даже не указательным, а мизинцем.
Хвалите нас, козлов, хвалите.
– Это я так сказала… Просто он ленивый и сразу заснул.
– Так что же ты в нем нашла? Ты ведь его хотела?
– Не знаю. Сначала мне понравилась его решительность. Он решил меня взять и взял. Я ему говорю: «Я же тебя совсем не знаю…», а он: «Вот сейчас и познакомимся»… Но получилось как-то скучно… Секс не секс, а какое-то знакомство…
– И ты совсем не пробовала его раскрутить?
– Зачем? Если он такой козел.
– Плохих мужиков не бывает… Но с сексом ты с ним, похоже, поторопилась.
– Он же только на два дня приехал!
У Рыжюкаса отлегло, но вида он не подал.
– И ты обязана была ему отдаться? А где же твоя девичья гордость? И все твои принципы?
– Ты же сам говорил, что принципы – глупость.
– Конечно, но это ведь вовсе не значит, что нужно оказаться беспринципной давалкой… Слушай, а как он тебя ко мне отпустил?
– Он даже обрадовался, мне, говорит, надо поспать.
– Вот видишь… Доступное не увлекает. Правило прежнее: только заводить и не давать…
– Но он же специальноприехал!..
– А почему юная девица должна знать специально зачем!
– Что ж я, дура набитая?
– Это вас и губит, что вы слишком умны и все наперед знаете.
– Так что же мне в таком случае делать? – растерянно спросила она.
– Если уж так захотелось и так приспичило, то не давать, а брать самой. Откровенно и отвязанно, так чтобы у него крыша поехала.
– В рот, что ли?
– Я не об этом. А о том, чтобы взять на себя инициативу вместо податливости, от которой мужики гаснут… Ну, например, предложить ему сделать массаж. Причем за бабки, обязательно за деньги, чтобы он понял, что…
– Ты с ума сошел! Я так не умею, и что бы он обо мне подумал?
– Не жеманься. Как раз это ты умеешь. Меня-то вона как раскрутила!.. Но мы сейчас не об этом… Заговори ты о массаже за деньги, он сразу увидел бы, что не такая уж он для тебя ценность…
– Да ты что, да он меня просто послал бы… Представляю, как бы он взбесился…
– Пусть… Но никуда бы он тебя не послал. Он же искатель, иначе чего бы он приехал?..
Для массажа с ним, подумал он, ей бы по-деловому раздеться, да обязательно самой, да первой, да еще рассказав мальчику, где вычитала, как это важно для полного раскрепощения. И проделать все сдержанно, строго пресекая любые его попытки сбить ее на фривольности… А уж потом, в процессе, как бы «нечаянно» завестись и отмочить такое, чтобы он офонарел. Так раскрутиться самой и его раскрутить, как ему и не снилось, даже после порнухи по видику…
– Если уж отдаваться, то только так, чтобы, этот козелдогадался: больше ему так никто не сумеет дать… Надо взрывать у них в башке гранаты.
Малёк совсем скисла:
– А что же теперь? Я уже все испортила. Я все сделала не так…
– Ничего ты не испортила. Все можно исправить. Вот приди сейчас, и, насупившись, молчи. Он начнет расспрашивать, что случилось, а ты молчи.
– Это ты рассказывал… А потом? Отвечать только вопросами?
– Когда его совсем зашкалит, – не волнуйся – еще как зашкалит: он ведь с тобой уже всего достиг и вдруг такой облом…
– Тогда – что?
– Все то же. Массаж. Пусть думает, что ты ради этого только и старалась… Но отработай на всю катушку, разумеется, заведясь, но как бы нечаянно…И – до свидания. Никаких провожаний: я тороплюсь… Пусть он с этой гранатой в голове и уедет. И сам найдет всему объяснение. Целую кучу объяснений, непременно в твою пользу. И никуда не денется… – Рыжюкас помолчал. – Это я по себе знаю…
Она торопливо поднялась, как всегда щекотно чмокнула его в шею и решительно двинулась, на ходу обронив:
– Я сразупозвоню.
– Подожди, – сказал он. – Запомни: он должен поверить, что тебя так повело в первый раз. И только из-за него. С нами все должно только быть только для нас и в первый раз.Иначе он тебе потом твою опытность ой как припомнит… Меня этому научила моя Тончайшая из…
Но Малёк уже уносилась, ей не до его системныхисторий.
В газетной командировке в Пинск он познакомился со своей Тончайшей из Проказниц – миниатюрной и трепетной крохой, сразу покорившей его чистой и наивной искренностью.
Вечером они гуляли по городу; когда проходили мимо окошка с отодвинутой занавеской, он машинально приостановился и заглянул.
– Я такая испорченная, – сказала она, – я ужасно люблю подглядывать в чужие окна.
– Я тоже, – признался он. – С самого детства.
– Хочешь, – предложила она обрадовано, – я тебе такое покажу…
Он хотел. Она привела его в какой-то замызганный двор, они преодолели гору мусора и оказались перед окошком, заставленным изнутри фанерным планшетом, продырявленным удобно, как стенка в общественной уборной.
– Это мастерская одного художника, – шепнула она, – ты даже не представляешь, какая это развратная сволочь.
Им повезло. «Развратная сволочь» стоял голым на стуле в центре заваленной хламом мастерской в позе Микеланджеловского «Давида», перекинув грязную майку через плечо. Перед ним на помосте, изящно выставив округлый мясистый зад, прогнулась местная Даная и массировала ему бесстыдно торчащий столп совсем не Давидовской миниатюрности.
– Я такая дрянь, я тут просто с ума схожу, я приползаю сюда почти каждый вечер, а потом не могу заснуть, все представляя, – прерывисто зашептала она ему на ухо.