Дальше фронта
Шрифт:
Но если изменение случилось чуть ли не век назад, какие могут быть аналоги? Сам подумай – до развилки родились только наши деды… Мои остались жить в довольно-таки стабильном и благополучном мире, твои – в водовороте войн и революций. Даже вероятность рождения аналогов отцов исчезающе мала, так что говорить о нас самих?
Разволновавшись, Ляхов закуривал, чуть ли не одну от одной, уже третью папиросу.
– А твой вывод? – спокойно осведомился Вадим.
– Или ты сознательно из меня дурака сделать пытаешься, или сам… Поверить, что ты не задумывался о том же, что и я, не могу. Значит…
– Что же, вывод верный. Только дело не в обмане. Просто предполагалось, что слишком глубоко, особенно сегодня, мы влезать не станем, есть более насущные дела, но раз уж это тебя так зацепило…
«А как могло не зацепить? – про себя удивился Ляхов. – По сравнению с тайной собственного происхождения все прочее – семечки, если, конечно, именно сейчас не решается вопрос жизни и смерти. А у нас до утра времени еще много».
– Ты представляешь, что такое компьютер? – спросил Вадим.
– Та же ЭВМ, только по-английски… А при чем тут?
– Как он работает, соображаешь?
– В общих чертах, – неопределенно ответил Ляхов. На самом деле, никак он не соображал. Знал, как включить периферический пульт, как запрашивать информацию с центральной машины, распечатывать тексты. Осознать же, каким образом определенное количество ламп, транзисторов и прочих сопротивлений и конденсаторов в состоянии имитировать почти осмысленную деятельность, даже и не пытался. Байки про двоичный код и алгоритмы не слишком убеждали.
Но Вадим ответом удовлетворился.
– Есть мнение, что вся наша Вселенная – не более чем продукт мышления, или, скажем так – внутренний мир супер-супер в энной степени гиперкомпьютера. И ничего другого просто не существует. Одни только производные. Тогда можно объяснить все происходящее…
– Единственной фразой: «Как пожелаем, так и сделаем!»
– Совершенно верно. Так сделано, значит, так и есть. И любые другие вопросы бессмысленны.
– Круг завершился, змея укусила собственный хвост, и мы вернулись к уровню представлений первобытного синкретизма. Нет по отдельности ни людей, ни богов, ни природы, все есть все и сразу, не существует ни причин, ни следствий, ничего нельзя сделать по своей воле и ничего избежать. Живи, пока живется, реагируй только на то, что тебя касается в каждый данный момент. Даже молиться и приносить жертвы некому…
– Редукцио ад абсурдум [70] , – подвел итог Вадим. – В принципе, так и есть. За маленьким исключением. В пределах собственного существования мы можем и имеем право предпринимать любые действия, направленные на его улучшение. Без оглядки законы исторического материализма и всякий там детерминизм.
– А как быть с уголовным законодательством? Тоже – без оглядки.
– Братец, ты меня утомил. И сам стал невнимателен. Я ведь сказал – на улучшение существования. Нарушение же законов, со времен царя Хаммурапи, обычно ведет к его существенному ухудшению, как для общества, так и для отдельной личности. То же касается и сознательного нарушения ныне действующих законов природы, вроде закона всемирного тяготения, скажем.
70
Приведение к абсурду – один из приемов средневековой схоластики.
Однако, пожалуй, мы засиделись. Я хотел изложить тебе план наших совместных действий, а ты затянул меня в пучину праздных разговоров. Теперь я понимаю причину устойчивой неприязни ко мне начальников всех уровней. Глядеть на себя со стороны и слушать – мучительное дело. Единственный выход – поставить по стойке «смирно» и рявкнуть: «Молчать, когда с вами разговаривают!»
Поэтому все остальное – завтра!
Поспи, составь предварительный конспектик, иначе рискуем остаться в позиции упомянутой тобою змеи…
К числу умений Ляхова относилось и умение засыпать в любой обстановке, в любом нервно-психическом состоянии. И даже вызывать сны, способствующие полноценному отдыху. Чем он и воспользовался, потому что знал – завтрашний день будет нелегким.
Двойник прав – общаться с самим собой, даже обладающим несколько иной структурой личности – занятие утомительное. А с полным аналогом было бы наверняка вообще невозможным. Как самому с собой играть в шахматы. Или в преферанс. А вот в кости – можно. Можно играть и выигрывать.
Утром они с Вадимом проснулись не одновременно. Ляхов – чуть раньше. Посмотрел на спящего лицом в подушку парня, подумал, что тот действительно обычный человек. Скорее всего.
Естественным образом уставший, при этом совесть у него чиста, и бояться ему здесь нечего. Ни малейшего в его позе напряжения, мышцы лица расслаблены, дыхание ровное.
Будь он биороботом, вообще ирреальным существом, хоть какой-то деталью, нюансом поведения, интонацией выдал бы себя.
Исходя из этого и следует выстраивать линию поведения. Не задаваясь больше вопросом, кто из них чьим макетом является.
Вдруг да и действительно, тот самый супергиперкомпьютер разыскал в близких мирах подходящие аналоги, нужным образом догрузил, подкорректировал память и свел их, в собственных целях.
Умелый художник вполне способен пририсовать на известной картине лишнюю фигуру, так, что сразу и не догадаешься. Особенно если это многофигурное полотно, вроде «Заседания Государственного Совета» Репина, или «Товарищ Ленин на митинге рабочих Путиловского завода» Бродского.
Розенцвейга он застал уже на ногах. Глаза у него были красные, лицо помятое, словно он пьянствовал всю ночь в компании Адлера и своих новых-старых друзей и помощников. На самом же деле, конечно, работал. Знать бы, над чем.
Но спрашивать мы не будем. Незачем. Пока – незачем.
– Как, Львович, пожар идет по плану? Я тут собираюсь съездить кое-куда. Ненадолго, благо концы в вашей стране короткие и дорожное движение напряженностью не отличается. Половину бойцов оставлю в вашем распоряжении, мало ли что…
– Оставьте, Вадим, конечно, оставьте. Тех, кто со мной прилетел, мы с ними все же получше знакомы. А вы куда собрались? Шлимана искать?
Ляхов действительно надеялся сегодня разыскать капитана, только теперь эта задача казалась ему не самой главной.