Чтение онлайн

Даже сквозь стену пробивался дробный мужской храп Макарьевны, но не поэтому Михаилу не спалось. Все та же лента от начала до конца то раскручивалась, то опять накручивалась на его память, как дорога на колеса самосвала в степи, ускользая и возвращаясь. Вдруг однажды, когда он уже стал проваливаться в темноту, она окончательно замедлила свое движение, затормозила намертво. Перед глазами Михаила затрепетало лицо Насти, увеличиваясь и все заполняя собой. Кто-то требовательно крикнул, как это бывало в клубе на киносеансах: «Рамку!» И после этого Михаил явственно, как со стороны, услышал свой собственный голос: «Нет, дайте ей досказать». Сквозь зыбкую сетку огней, пробегающих по лицу Насти, появился у нее в глазах тревожный вопрос, и Михаил не столько расслышал, сколько понял по губам: «А кому он мог помешать?» И опять, но уже не со стороны, услышал свой собственный голос: «А кому, Настя, ты помешать могла?» Мгновенно просыпаясь, он сел на кровати и спустил ноги на пол.

Теперь он уже отчетливо знал, что ему отныне предстоит делать изо дня в день, пока он не размотает всю ленту от начала до конца.

Но для этого прежде всего надо было выспаться, чтобы с завтрашнего утра, когда он опять сядет за руль и начнет колесить на самосвале по грунтовым и по асфальтовым дорогам, ничто не смогло бы проскользнуть мимо его взора. Он упал на кровать, и его сразу же взял сои.

Шофер генерала Стрепетова, не найдя Михаила в гараже и поехав к нему домой, долго не мог добудиться его.

— Ты что это, друг, свою премию обмывал? — с удивлением спросил он. — А если генералу простучат?

— Сам не знаю, что это могло случиться со мной, — виновато смаргивая остатки сна и наскоро одеваясь, ответил Михаил. — Первый раз в жизни проспал. А старуха не догадалась разбудить.

Генерал Стрепетов, когда Михаил предстал перед ним, уже запечатывал в конверт какое-то письмо и, вставая из-за стола, сказал:

— Если не застанешь Ермакова на месте, найди хоть под землей. Адрес тебе уже знаком. И чтобы с грузом оттуда ехал, как с молоком.

Михаил заикнулся:

— С каким грузом?

Встречным вопросом генерал Стрепетов ответил на его вопрос:

— А за каким ты ездил туда перед своей свадьбой? — Потемнев лицом, он помолчал и продолжал: — Но только теперь от этого будет зависеть не чья-нибудь одна-единственная, а судьба всего нашего конезавода, если не больше. Тару, как я ему написал, пусть в своих погребах и на складах сам найдет. У меня не винодельческий завод. Так и на словах повтори: я приказал найти.

…Только один раз за всю ночь, свернув самосвал с дороги на обочину, Михаил накоротке передремал в кабине. Тимофея Ильича Ермакова он успел застать в правлении колхоза еще до начала утреннего наряда.

Прочитав письмо генерала, Тимофей Ильич даже за голову схватился.

— Что делают, что только эти казакоеды творят?! Последних остатков красы и славы лишают тихий Дон. — Тут же он с беспокойством осведомился у Михаила: — А не мало будет только одной бочки? Сувенирных бочонков для интуристов я как раз на прошлой неделе вагон получил. На всякий случай выпишу и вторую. Этих столичных дегустаторов, чтобы они лошадь за овцу не приняли, надо хорошо напоить. Ради такого святого дела я готов из своих погребов все наличные запасы отдать.

Он сам и в бухгалтерию Михаила отвел, и потом, передав на утреннем наряде свое место за письменным столом главному агроному колхоза, все время лично распоряжался у винного погреба, когда грузчики закатывали оттуда по толстым дубовым доскам в кузов самосвала и закрепляли там деревянными распорками на соломенных подушках бочки и бочонки с вином. Из распахнутых дверей погребов лавой вываливался густой пьяный дух.

На прощание Тимофей Ильич, совсем как генерал Стрепетов, предупредил Михаила:

— Вези как молоко. Ни единой души по дороге не вздумай подобрать. — Он залез в кузов самосвала и еще раз проверил все соломенные подушки между бочками и бочонками. Спрыгнув на землю, еще раз заглянул в кабину к Михаилу. — Не таким бы вином, а конской мочой этих казакоедов поить. — И, взмахнув рукой, повторил: — Ни единой души.

Михаил наверняка не пренебрег бы этим напутствием, тем более что последнее время он и сам предпочитал не распахивать перед голосующими на дорогах дверцу самосвала, особенно перед женщинами, которые, стоило им лишь очутиться рядом с водителем в кабине, обычно сразу же и начинали исповедоваться, кто они, откуда и по какой неотложной надобности пустились в путь. А Михаилу теперь хотелось оставаться со своими мыслями одному.

Но, едва успев подняться из станицы в степь и проехать километров шесть или восемь, он вдруг не смог не нажать на тормоз. Не какой-нибудь из вечных перелетающих с места на место бродяг, которых он уже научился угадывать по их внешнему виду, и не какая-нибудь все из той же стаи птица с кроваво-красными коготками, а женщина с совсем маленькой девочкой на руках голосовала на развилке дорог там, где отножина от шляха круто свергалась к домикам под горой у Дона. И сразу же с разительной отчетливостью вспомнил Михаил, как до этого самого развилка он подвозил Настю, которая искала здесь могилу своей сестры. Уже так давно это было, вечность прошла, а перед его взором все как отпечаталось на той ленте, которую он раскручивал перед собой. И то, как Настя, прежде чем забрести в чащу кукурузного поля, оглянулась и помахала ему рукой. И то, как на обратном пути с грузом со станции Артем он, выглядывая из кабины, поджидал, когда она покажется из-под горы.

— Ты что это, с открытыми глазами за рулем спишь? — вздрогнув, услышал он рядом с собой насмешливый голос. — Я уже хотела дернуть тебя за твой роскошный чуб.

Женщина, ради которой он притормозил на развилке, оказывается, уже и ногу поставила на подножку самосвала. Свою дочку в оранжевом платьице она держала на одной полусогнутой руке, а в другой руке поднесла прямо к лицу Михаила трехлитровую бутыль, оплетенную белой лозой.

— Можешь спрятать ее в сумке, — сурово сказал Михаил. Он оглянулся на кузов. — У меня этого добра…

Она охотно согласилась.

— Это я уже успела заметить. Я сразу увидела, что ты кому-то сувениры из погребов нашего колхоза везешь. У нас за такими сувенирами, не успеет сусло отбродить, не только на самосвалах, но и на «Волгах» в очередь стоят. Правда, Настя? — спросила она у своей рыжеволосой дочки.

Михаил, которому с первой же минуты успела надоесть сорочья трескотня этой словоохотливой женщины, хотел уже выжать газ, чтобы заставить ее спрыгнуть с подножки самосвала, но при слове «Настя» нога его невольно отдернулась от педали. Совсем крохотная девочка, прижавшись головкой к груди матери, усиленно терла кулачками глаза, всхлипывая. Мать погладила ее рыжую головку.