Чтение онлайн

Вика бродит по «Хофу», встречает коллег из других агентств. Вслушивается в новости. Народ, похоже, глупеет от года к году. Пытаются друг у друга перекупить каких-то китайцев. Дерутся, платят сразу и дорого. Ознакомиться до сделки — забудьте, не успеть.

Издатели дерутся друг с другом не зная за что: в моде «слепые аукционы».

Также в моду следом за израильтянами входят скандинавы.

Нет ли у кого чего шведского?

И еще в большом фаворе детективы, которые фабрикуются бригадным методом, на паях. Кто-то спрашивает Виктора, не порекомендует ли он высококлассных быстродействующих негров для одной широкой американской фирмы, работающей под сборным псевдонимом Джим Джефферсон. Замышляется штамповать от его имени не менее восьми детективов в год. Два из них для женского чтения, два с сюрчиком, два чисто мачистские с набором надругательств, еще два в виде комиксов. Предлагается писать какие-то детективы сборно-разборные, квесты, муренцию по шаблону — сыск среди навозных жуков, среди ацтеков, среди гоблинов, сыск с обыгрыванием французской кухни (минимум четыре наименования), чернуху из мира композиторов (убийца пусть будет рок-музыкант, маньяк пусть будет сочинитель государственного гимна). В общем, поточно-вахтовый метод для создания позорного читадла. Спокойно, профессионально агенты и издатели обговаривают это с ухмылкой превосходства, без гримасы отвращения.

Да, переход количества в качество.

Вот она, смена поколений в верхних эшелонах книжного мира.

Вика слушает, запоминает, аннотирует, принимает буклеты и листовки, благодарит за информацию.

Информации даже слишком много, а ведь Бухмессе еще не началась.

Бродит. Главное — не ошибиться, с кем он на «ты», а с кем на «вы», с кем в рукопожатных отношениях, с кем в обнимательных, с кем в целовательных, и сколько раз кого: один, два или три, в зависимости от национальных обрядов. И с которой щеки в каждом случае начинать целовать. Бурлит толпа. Наряды прелестнейшие. С каждым годом красавицы все юнее и все с меньшим объемом памяти. Пожиловатый прославленный дядя (лет семидесяти восьми) с очередной молодкой. Девка просто стоит столбом в расклешенном коротком платьишке, даже не водит глазами по фойе. Минимизирует усилия.

Вика глядит. Вон еще в том же роде — три толстяка горделиво привезли сюда своих краль. Всемирно знаменитый издатель, женатый на писательнице, светской даме и богатейке, жену законную во Франкфурт не возит, а возит немыслимой красоты особу, одетую почему-то в кринолины, в декольте, с розой на лифе, причесанную сложно и с завитыми бандо на висках. Красиво жить не запретишь. Виктор не заметил, как мысль куда-то убежала — в сторону Наталии. Ну решайся же, Нати. Я жду. Ну не хочешь, не приходи жить, спать, приди хоть на минуту. Приди хоть так, как ты обычно бываешь у меня. Пусть только для того, чтобы мучить меня и рвать нервы вдрызг.

Как, Виктор, ты готов и на ТНП — Типичный Наталиин Приход? Помнишь, из чего он состоит? Долгожданная Наталия клацает калиточкой на веранде, пробирается к Викторовой двери между сохлых горшков, выставленных соседских швабр и пожухлых коробок со скрученными прошлогодними листьями в углах (что, разве в Милане есть растения?), неся в картонах три обжигающие пиццы из «Санта-Мафальды», которая напротив. А из-за Наталииной спины, спихнув ее с дороги, рвется в квартиру и пролетает по анфиладе к противоположному балкону, смотреть на орущую машину, Марко с пластмассовым пистолетом, с мороженым и в ботинке, только что вступившем в самое смачное собачье дерьмо из всех различных дерьм (дерем?), разметанных по Викторовой набережной.

Привет из Викиного детства.

Это уже по облакам памяти сам Виктор мчится впереди Люки по чьему-то парижскому паркету под вопли консьержки и горничной, оставляя зловонные следы.

И все же Виктор так соскучился по этой прямоножке, что готов на ТНП.

Подкатился русский колобок, представитель хищной монополии. Этого именуют «пылесос», потому что он сгребает все. Издатели и агенты, лицемерно потупя глаза, его приваживают, зазывают на коктейли. Мало кому вдомек, что оплачивающий круизы колобка магнат — настоящий скупой рыцарь. Его империя безбрежна, с его печатных станков сходит новое наименование каждые три минуты, двадцать новых книг в час, однако на всем он пытается выгадать. Кто видал эти книжки — ежится: тошно до рвоты. Голод и карточки, кажется, уже отошли в прошлое в России? Не едите дуранду, жмых, хлеб из овса с кострицей? Москва самый роскошествующий на планете город? А почему же у ваших книг такие нищие обложки, страшней, чем в начале девяностых? Сортирная гадкая бумага, микроскопическое поле, печать мелкостная, пачкучая? Страничка удавленная? Ради чего, ради микронной экономии?

Ну и что, полкопейки на листок! Из полкопеек и слагаются пресловутые миллионы, хранимые на Кипре. Какая разница, что изданный роман имеет вид, как отрывной календарь советского периода.

Но дальше — больше. Его издательство, накупив по миру прав на шедевры, отнюдь не делает издания, а запирает купленные копирайты под спуд и держит минимум два года, ну, сколько допущено по договору. Зачем? Затем, что книга в это время не выходит вообще. И в частности — не выходит у конкурентов! По форме законно, а на профессиональное достоинство, общую цель, дальний прицел, естественно, наплевать.

Хотя, может, колобку и не плевать, и это еще удивительнее. Колобок, в общем, любит книги. Но подчиняет любовь своей подлой миссии. Хотя не до того глуп, чтоб никогда не печатать купленное. Что-нибудь когда-нибудь и тиснет, в наскоро сварганенном переводе. Ах, так все-таки вышла наконец книжка в России! Обезоруженный иностранный праводержатель готов и дальше терпеть хоть год, хоть десять, надеясь, что русское издательство доведет-таки геройское дело до конца и выдаст собрание сочинений.

Состоялось и другое свидание — сам подошел! — с русским мясистым книжным бизнесом, специалистом по литературным кражам. Этот гусь, не обинуясь, присвоил чужую работу тридцатилетней давности. Работу сотрудницы ИМЛИ, раскопавшей первый вариант «Братьев Карамазовых» и посвятившей жизнь подготовке этого странного издания, которое кончается тем, что Алеша женится на Грушеньке. В общем, с большого перепою Достоевский сварганил нечто неимоверное, а наутро тут же изорвал бред в клочки.

Но он не учел, что в Советском Союзе будет основан Институт мировой литературы. Через сотню лет после Достоевского этот почтенный институт в лице той самой докторши наук со всеми ее аспирантами провозился немерено, в результате клочочки расправили, разгладили утюжком, прочли, защитили диссертации и напечатали достаточно курьезный в «Литературном наследстве» том.

Ну а предприимчивый Кобяев, не гнушавшись тем, что Достоевский почил куда давнее семидесяти годов, и, следовательно, его права теперь бесплатны, этими правами по всему миру торгует. Да, вот продает Кобяев «Истинный вариант Карамазовых, в архиве Достоевского отысканный», и никто не возразил.

Ради понта каждый Франкфурт Кобяев претендует на встречу с «Омнибусом», крупной инстанцией по документам. Шеф Бэр по этому поводу высказал свой вердикт:

— Встречайтесь, Зиман. Зажмите нос и все-таки с Кобяевым встречайтесь. Знакомство сомнительное, однако в определенных обстоятельствах может оказаться для нашего дела полезным.

Кобяеву явно жал галстук, а пуще того — сорочка с воротником на пуговках. Он дернул шеей раз-другой и с раздражением выпалил вдруг, глядя через Викторово плечо:

— Вы, кстати, слышали, что Александр Николаевич Яковлев умер?

— Как! Что вы! Господи, почему? Это наш друг, не говоря уж партнер! Это друг Бэра! Да и я его знаю сто лет. В девяностые работал с ним переводчиком.

— Да, Александр Яковлев. Идеолог горбачевской перестройки. Однозначно.

— Александр Николаевич… С бровями-кисточками! Сколько же ему было?

— Да порядком уж, восемьдесят один. В России так долго не живут.

Именно Яковлев в восемьдесят пятом, как только его вернули из канадской опалы и сделали заведующим отделом пропаганды ЦК, позволил выйти тем первым перестроечным публикациям, которые опьянили интеллигентов и подействовали на них как кислородная подушка.