Чтение онлайн

Для меня, пребывающего в состоянии шока, процедура не имела абсолютно никакого смысла. Зачем они это делают? Зачем положили дверь на грудь Линн?

Мимо стола прошли, наверное, с десяток человек, когда я услышал ее крик.

— Снимите! Мне тяжело! Мне больно, слышите? Мне больно!

Вот так.

С каждым положенным кирпичом дверь становилось все тяжелее. Соседи, знакомые, просто горожане играли свои роли в этом смертельном шоу.

О, Боже. Да, мисс Бертолли была права. Такое запомнится надолго. Вряд ли кто-то забудет, как помогал убить мать двоих детей, выдавливать жизнь из прекрасной женщины, преступление которой заключалось лишь в том, что она приходилась дочерью Чарльзу Финчу.

Задыхаясь от гнева и крика, я пробился через толпу к помосту. Ее лицо горело. Длинные волосы свисали со стола. Глаза сощурились от боли. Она уже не кричала, а только шептала, едва слышно, с трудом шевеля синеющими губами:

— Нет… пожалуйста… прекратите. Прекратите.

Ей стало трудно дышать. Лицо побагровело, губы как будто распухли. Я видел, как она пыталась облизать их.

— Прекратите! — завопил я. — Отпустите ее!

К этому времени горка из кирпичей поднялась примерно на фут и занимала добрую половину площади двери. Давление было огромное.

Финч стоял между охранниками и смотрел на дочь. Взглянув на него, я почувствовал, как меня кольнуло прямо в сердце.

— Отпустите ее. Вы не понимаете, что делаете! — кричал я в лица людям, аккуратно опускавшим трехфунтовые кирпичи на постепенно проседавшую дверь, которую не без труда удерживали двое парней.

Но, конечно, горожане понимали, что делают. Они жаждали возмездия и получили его сполна. Целую груду. И они упивались этим. Добрые обитатели Салливана брали кирпичи, выходили на сцену. Клали груз на женщину, изнемогавшую под невыносимой тяжестью. И они делали это с желанием.

Ее лицо потемнело от нехватки кислорода, исказилось непроизвольным сокращением мышц. Руки и ноги бились о стол с такой силой, что палачам пришлось навалиться на них, чтобы прижать к «эшафоту».

Внезапно я вырвался из толпы. Один из стоявших в оцеплении полицейских попытался схватить меня, но получил такой удар, что полетел на землю. Тогда на меня прыгнул другой. Я приготовился встретить его хорошим ударом, но увидел баллончик, из которого вырвалась струйка перечного спрея.

Как будто два раскаленных шипа вонзились мне в глаза, и я упал, давясь собственным дыханием, ослепленный, беспомощный. Кто-то бесцеремонно завел мои руки за спину. Запястья стиснули стальные кольца. Проклятие. Глаза жгло так, что мне хотелось вырвать их, выскрести глазницы ногтями, но и это было невозможно со скованными за спиной руками.

Меня схватили, подняли, бросили на сцену.

Я стоял, задыхающийся, слепой, безрукий, бессильный.

— Линн! Линн, я не вижу тебя!

Сквозь гул толпы до меня донесся ее слабый голос.

— Грег, я здесь. Помоги мне.

Должно быть, огромный вес кирпичей уже ломал кости, сдавливал легкие и сердце. Но я услышал крик и начал, как идиот, метаться по сцене, пытаясь найти ее, спотыкаясь, ничего не видя.

— Грег, Пожалуйста, помоги мне. Я…

И тут я услышал, как что-то треснуло. Глухо, но при этом пугающе громко.

— Грег… пожалуйста… мне так больно… я не могу больше… — Громкий хруст. По-настоящему громкий. Как будто не выдержало что-то хрупкое, тонкое и нежное.

— ГРЕГ!

Этот последний крик громом взорвался в моей голове. Я остановился на колени и склонил голову.

Меня всего трясло.

Я знал, что Линн умерла. Добрые жители Салливана вкусили сладость правосудия.

Настала моя очередь. На грудь давило так, что я уже не мог дышать. Сердце сдавало, но еще продолжало гнать темную кровь, вытекающую из лопнувших артерий. И только тогда, когда ребра не выдержали и подались, хрустя, как ломающиеся сухие палочки, я вырвался из сна.

Вырвался весь влажный от пота, с колотящимся сердцем и сухим, как старый лист, языком. Но почему постель стала такой жесткой? Я протянул руку, ища одеяло, и наткнулся на деревянную стенку.

На деревянную стенку гроба.

Тебя похоронили заживо, Валдива. Милые, вежливые, улыбающиеся мужчины и женщины Салливана, хозяева больших каменных домов и плавательных бассейнов, вырубили тебя, сунули в гроб и забросали сверху шестью футами земли. Они желали избавиться от тебя, Валдива. И скоро ты задохнешься этим спертым, отработанным воздухом в этом узком деревянном ящике.

Хватив воздух раскрытым ртом, я толкнул невидимую в темноте крышку гроба.

Бедный Валдива. Приятель, ты же ударяешь в пустоту. Я повернул голову и наткнулся лбом на бутылку. Сел, и земля качнулась подо мной.

Боже. Виски лилось как вода. Куда подевались градусы? Вот дерьмо… Во рту было так, словно последние двадцать четыре часа я только и делал, что облизывал дохлую крысу.

Мир снова качнулся. Потом медленно повернулся, но приписывать этот чудный эффект любезному влиянию алкоголя не приходилось. Теперь я помню: я сделал, наконец, то, что замышлял уже давно — взял лодку и переплыл озеро.

Даже накачавшись виски, я сообразил, что не стоит предпринимать такое путешествие средь бела дня. Дождавшись самого глухого часа, я отвязал одну из лодок, запустил электромотор, мягкий рокот которого напоминал урчание сытой кошки, и тайком переправился на другой берег, рассчитывая вернуться к рассвету. Никто ничего не узнает. Конечно, жаль, что из моторки я так и не выбрался. Прилег на дощатый настил, да так и уснул замертво, проспав бог знает сколько часов.

Я уснул впервые после того, как эти улыбающиеся ублюдки убили Линн. Неужто весь наш городишко спятил? Это случилось два дня назад. Отделав меня, они прикончили Линн; ее грудная клетка просто не выдержала груза кирпичей и проломилась. Потом добрые жители Салливана убрали все следы казни… нет, не казни, они убили женщину из чистой мстительности, только потому, что ее отец приютил кучку беженцев.

Следующий после убийства день прошел как во сне. Все казалось нереальным. Даже мой домик, куда меня привезли, превратился в некое странное место, где все: углы, измерения, расстояния, — было каким-то непривычным. Кухня стала больше. Лестница — длиннее и круче, так что подъем по ней превратился в восхождение на горный пик. Стены, коврики, шторы — все полиняло, обесцветилось. Возможно, таковы были последствия воздействия той химической смеси, которой прыснул мне в глаза (вероятно, испытав при этом садистское удовольствие) один из полицейских. В общем, дело было не только в шоке, вызванном смертью Линн, но и в том, что за этим последовало.