Чтение онлайн

– Тнаыргын, я давно послал Айвана за русским доктором.

Старик обвел всех взглядом.

– Хорошо, - ответил он.
– Надо бы сказать и ученикам. Пусть они кончили бы свои занятия... Если уйду из жизни, глазам была бы радость последний раз увидеть их.

– И ученикам Айван скажет.

А в это время Айван уже мчался к доктору.

Он вбежал в больницу и громко спросил сестру-чукчанку:

– Доктор где?

Доктор выглянул из амбулатории.

– Здравствуй, Айван. Что скажешь хорошенького?

– Хорошего нет, плохие новости есть.

– Что такое? Проходи сюда. Садись и рассказывай.

– Тнаыргын хочет умирать.

– Как умирать?
– воскликнул доктор.
– Задушить хотят его?

– Нет, нет!
– замахал руками Айван.
– Наверно, он сам умрет. Шаман сердился: зачем не просит смерти старик? А он еще не сказал этого слова.

– Что же ты не привез его в больницу?
– строго спросил доктор.
– Ведь, чего доброго, его задушат там!

Словно испугавшись, Айван отступил назад и тихо сказал:

– Наверно, плохой он. Только воду пьет. Вчера еще ходил, а теперь лежит. Наверно, нельзя его везти. Может быть, теперь сам умер.

– Ай-ай-ай!
– сказал доктор.
– Скажи, чтобы быстро запрягли собак!

Слух о неожиданной болезни старика Тнаыргына быстро проник в школу. Шум во время перемены прекратился, и ребята, окружив больничного завхоза Чими, с волнением слушали его.

Тает-Хема побежала в учительскую. Она обратилась к директору школы:

– Иван Константинович! Мне надо поехать домой. Тнаыргын умирает. Ведь я ему родственница.

– А что с ним?
– спросила Татьяна Николаевна.

– Не знаю.

– Ну хорошо, поезжай, - сказал директор.
– Если еще кто из учеников захочет - пусть тоже едут. И вам, Татьяна Николаевна, следовало бы поехать.

В яранге Тнаыргына все больше и больше прибавлялось народу. Никто ничего не говорил, но, видимо, каждый считал своим долгом перед смертью старика показаться ему на глаза.

Кто-то из присутствующих пытался закурить трубку, но Ульвургын остановил его:

– Не надо. Если русский доктор приедет, ругаться будет. Я очень хорошо это знаю.

Кивнув головой в знак согласия, чукча молча спрятал трубку.

В сенцы яранги вошли доктор и Татьяна Николаевна. Модест Леонидович взял свой чемоданчик, опустился на колени и неуклюже, как медведь, на четвереньках полез в полог, где лежал больной. За ним полезла и Татьяна Николаевна.

– Ай-ай-ай! Сколько народу! Ульвургын, что же ты, батенька мой, делаешь? Ведь воздуха не хватает здесь даже для здорового человека. Неужели ты не знаешь?

– Знаю, знаю, доктор, - тихо проговорил старик.
– Только стыдно мне сказать людям, чтобы они не приходили сюда.

– Ну, друзья мои, надо уйти отсюда. Постойте в сенцах, - сказал доктор.

Чукчи молча один за другим полезли из полога. И когда здесь стало просторней, старик увидел русских. Глаза его загорелись.

– Я знал, что они приедут, - тихо сказал он Ульвургыну.

– И Таня-кай вот, - показал рукой Ульвургын.

Старик перевел взгляд на нее. В полог влезли приехавшие ученики.

– Что такое, Тает-Хема? Ведь ты занимаешься у меня в кружке: должна знать, как дорог для больного воздух.

– Доктор, мы только покажемся Тнаыргыну и уйдем.

Старик заметил всех, и видно было по его лицу, как он повеселел.

Модест Леонидович ползал на коленях по шкурам и тихо, почти про себя, ворчал.

– Татьяна Николаевна, откройте меховой занавес. Впустите сюда струю чистого воздуха.

Покопавшись в чемоданчике, он неуклюже подполз к больному. Он сел рядом со стариком и взял его руку, определяя пульс.

– Упадок сердечной деятельности. Надо впрыскивание сделать.

Солнце поднялось высоко. Лучи его нагревали темные шатры яранг. Глупые щенки бегали по стойбищу и отнимали друг у друга кусочек оленьей шкуры. Они резвились, отворачиваясь от ослепительного солнца.

Вокруг яранги - огромная толпа. Она закрыла собой нарту, на которой заботливо уложен старик Тнаыргын. По небу тянутся прозрачные перистые облака. Они плывут в том направлении, куда сейчас тронется нарта с больным стариком, стариком, который летал поверху.

И только один шаман стоит вдали, около своей яранги, косо посматривая на толпу, не решаясь подойти к ней. Он бессилен, и от злобы перекосился его рот...

* * *

Палата блестит белизной. Сколько здесь взмахов сделал доктор малярной кистью! Но зато как приятно ему самому войти сюда!

Через большое окно солнце бросает столько света, хоть дымчатые очки надевай. А воздуху не меньше, чем в тундре.

На чистой кровати лежит Тнаыргын. Он смотрит на будильник и прислушивается к тиканью его. Старик улыбается и думает:

"Тоже как живой. А если что-нибудь отвинтить у него, то перестанет жить. Наверно, и у него сердце есть, железное сердце".

Открывается дверь, в нее просовывается голова. Человек улыбается во всю ширину рта, кивает головой.

Тнаыргын вытащил руку из-под одеяла и поманил пальцами:

– Иди, иди, Ктуге, сюда. А то я лежу здесь один и думаю: может, я умер? Может, началась моя другая жизнь?

Дверь открывается шире, и Ктуге, стуча деревянными костылями, переступает единственной ногой. Он опускается на табуретку, костыль поднимает кверху и говорит:

– Вот видишь, Тнаыргын, какая нога? Не нога, а весло. Обтянуть вот здесь брезентом - будет похожа на весло, - и он невесело засмеялся.

– Что поделаешь! Вот если бы он тебе голову разломал, голову из дерева не сделаешь, и сердца из дерева не сделаешь.