Чтение онлайн

Он не нашел ответа. Ему было жарко. Захотелось расстегнуть куртку. На ней не осталось ни одной пуговицы. Тогда он замолчал.

Цветок акации упал на землю. Сверчок оборвал свое пиликанье. Пятьсот тридцать восемь барашковых облаков обтирали луну. Луна прикрыла лицо островерхой крышей с коньком. Божия коровка не спеша оползала вокруг ствола, останавливалась и исследовала трещины в древесной коре. Она изучала свой мир.

Когда верхушки деревьев просеяли на них первые лучи рассвета, Станислаус не захотел быть для нее бродягой, проходимцем. Он попросил ее через два дня прийти на эту же скамью и сказал так, словно кто-то ждал его:

— Обо мне, наверно, беспокоятся, куда это я запропастился.

Она не кивнула. Только долгим взглядом посмотрела на него. Рука у нее была теплая.

На следующий день Станислаус нашел работу.

— Я пеку солдатский хлеб, — сказал хозяин. — Ты крайне левый или больше за труд, хлеб и мир? [6]

Ну, конечно, Станислаус за труд, хлеб и мир. Без хлеба в крайнем случае он мог бы и обойтись. Он вспомнил о грудном голосе, певшем в парке. Самое важное для него сейчас получить койку, комнатку, где бы он, признанный поэт и ученый, мог расположиться и творить.

Хозяин тянул. Глаза его беспокойно поблескивали.

— Раньше я был немножко левее. Но это неприбыльно. Левые норовят взять у тебя взаймы. Мелкое предприятие не выдерживает такого. И потом еще — берегись Густава! Он стареет и уже немножко не в себе. Он у меня работает еще с незапамятных времен, когда я был левым.

Старший подмастерье Густав Гернгут как раз замешивал тесто в бадьях, ему было лет под шестьдесят. Искривленные ноги, длинные руки, все как полагается — пекарня вылепила его облик. Вместо пекарского колпака он носил старую, обсыпанную мукой поярковую шляпу с обвисшими полями. Густав походил на один из тех поздних грибов, которые осенью во множестве появляются в лесах, — упорные, стойкие и несколько одеревеневшие.

— Да благословит бог благородное ремесло!

— Отруби подай! — ответил Густав.

Нерешительно высыпал Станислаус в муку грубые серые отруби. Глазки Густава шныряли под полями его шляпы вправо и влево.

— Солдатскому хлебу полагается быть темным, — сказал Густав.

Станислаус не знал, каким полагается быть солдатскому хлебу.

— Не думай, что это делается потому, что отруби дешевле. Солдатский хлеб должен массировать желудок солдата. Как поешь такого хлеба, так легче бегать.

Это, стало быть, и был Густав.

Прошло два дня. Станислаус успел засыпать в бадьи восемь центнеров отрубей и получить из них восемьсот превосходных буханок солдатского хлеба. В родной деревне Станислауса высший сорт отрубей шел на корм свиньям.

После обеда по запыленным оконным стеклам пекарни застучал дождь. У Станислауса защемило сердце. «Боже, боже, — подумал он, — не наказывай меня так сильно. У нас с тобой, правда, дружба пошла врозь, но неужели ты ни на что другое не способен, как только мстить, мстить и мстить?» Так ли уж вы согласны с ним? — спросил в парке грудной голос.

Под вечер дождь поутих. Бог угнал свои облака куда-то дальше. Он как будто сказал: наша милость изволила решить, что достаточно; мы немного его помучили, ну и хватит. Станислаус не сомневался, что бог не отказывает себе в почете.

Пока шел дождь, все цветы — и раньше всех хитрая сирень — замкнули в себе свои ароматы. Все свое благоухание они приберегали для лунного света и ночных бабочек.

Что, разве и ночной мотылек Станислаус искал в парке свою ветку сирени? Он не искал, он знал, где она. Он остановился и с благодарностью подумал о своей судьбе — видно, она решила быть немножко снисходительнее к нему и не так преследовать, не так угнетать его. Он присел на камень, он вдыхал аромат сирени, он благословлял жизнь и очень любил ее.

В первую минуту, увидев, что скамья пуста, Станислаус встревожился. Он стал ждать. Слушал, как бьют часы на башне, считал дождевые капли, падавшие с ветвей ему на ладонь. Так он уснул.

Он проснулся, и отчаяние, точно град, обрушилось на него. Ну мыслимо ли? Все у него срывается. Все нити рвутся. Неужели он только и был для нее молодым человеком, с которым ведут разговор, которого приручают лишь для того, чтобы он не досаждал? Неужели он похож на хвастливого крестьянина-бедняка, который выставляет напоказ все свои скудные сбережения, чтоб хоть что-нибудь да значить?

А какой спектакль задумали небеса на эту ночь! Они выпустили луну, и она вовсю светит странствующему пекарю-подмастерью, который в полном одиночестве сидит, подавленный, на скамье в городском парке и не знает, что ему делать. Когда слезы, как раньше дождевые капли с деревьев, стали жемчужинами растекаться по его рукам, он вскочил и пробормотал сквозь зубы:

— Если ему нужна вода, почему он ее берет у меня?

Он имел в виду бога и с силой сплюнул, точно хотел сразу освободиться от всех подступающих слез. Он дважды обошел вокруг ствола какого-то дерева, постукивая по коре, и сказал:

— Ты пустило здесь крепкие корни, а?

Два дня он бродил сам не свой. Он был так рассеян, что даже Густаву, смотревшему на него из-под опущенных полей поярковой шляпы, это надоело.

— Другие молодые люди ходят молодцами и бодро маршируют, а ты, рассуждая диалектически, тащишь свою голову под мышкой.

Станислаус всплыл на поверхность, он снова увидел мир, как пловец, вынырнувший после прыжка в глубину. Он поймал беглый взгляд Густава. Тот мгновенно натянул глубже на лоб свою обсыпанную мукой широкополую шляпу.