Черный ящик
Шрифт:
«А может это такой сон. Всё-таки сон, иначе никаких объяснений. Абсолютно не отличимый от реальности. Есть какой-то признак, но я его не вижу. Как только увижу, то пойму и успокоюсь. А успокоясь, всплыву на поверхность. Сколько я вчера выпил? Вот, именно… Нажрался, в мозгу что-то повредилось или он отравился, и вот, пожалуйста, смотри, пока не выветрится. Какая-нибудь прошлая жизнь проступила. Господи, помоги! Когда же я последний раз напивался?»
Акимов пил очень редко. С горя, перешагивая запретную черту. Когда на душе было так погано, что хоть вешайся. А ничего другое не помогало.
Алкоголь действовал на Акимова непредсказуемо, но в основном пагубно. Независимо от алкогольной крепости употребляемого напитка, после первой дозы Акимов быстро пьянел. Но пьянел «слегка», впадая в затяжную стадию чрезвычайной активности. В которой он обязательно совершал что-нибудь такое, о чем потом сильно жалел и за что ему было стыдно. Это могла быть поездка в гости к человеку, с которым Акимов был знаком крайне поверхностно или совершенно случайно (знакомый знакомого, торговый агент, оставивший свой телефон, автоэлектрик и прочее). Или покупка очень дорогой, никому ненужной вещи. Или объяснение в любви какой-нибудь кондукторше. Или просто бесконечные телефонные разговоры со всеми, до кого Акимов добирался, пролистывая старую записную книжку. Все определялось местом и временем страта.
А дальше уже, как получалось (обязательно с периодическим добавлением спиртного). Пока ворочается язык, и держат ноги.
Но не зависимо от сделанного, сказанного, сломанного и потерянного, на следующий день после алкоголизации Акимов жестоко страдал от похмельного синдрома и депрессии. Плющило его нещадно – мучила жажда, раскалывалась голова, томила жажда, терзал понос, из всех пор проступал липкий пот. И хотелось умереть.
Последний раз Акимов напился, примерно, полтора года назад, после того, как выезжая из подворотни, слегка толкнул бампером мужика. И заодно, запоздало шарахнувшись, сильно помял машину.
Причина вчерашнего ухода в алкоголь была серьезнее. Акимову изменила жена (один раз или нет, уже не важно), и он об этом узнал. Застав ее чуть ли не сразу после соответствующего акта у себя в квартире. Вернувшись с работы себе на горе раньше обычного на два часа.
Акимов сжился с некоторым естественным после семи брачных лет охлаждением в отношениях с женой и допускал с ее стороны возможные контакты с «не общими» знакомыми. В том числе и мужчинами. Но в рамках семейного приличия – чашка кофе после работы, может быть, телефонный разговор. Или цветы. Как проявление личностной свободы. Но чтобы до такой степени, и так?!
Вчера безобразная сцена его неурочного возвращения домой и столкновение там с полуголым высоким субъектом, как вспышка взрыва стояла у Акимова перед глазами. И целый вечер, вплоть до полной потери им соображения, вызывала душевные корчи – крах семейной жизни был крахом жизни вообще.
А теперь Акимов был настолько перегружен случившимся с ним после пробуждения в незнакомом месте, что ситуация с женой при всей ее драматичности утратила актуальность и остроту. И воспринималась только, как пусковой момент, после которого началось и все еще продолжалось неизвестно что. То ли безумие, то ли сон, то ли гипноз.
Уход в себя, в свои мысли, в новый виток воспоминаний слегка абстрагировал Акимова от тела. Оно тихо вжалось животом в мягкие ребра откинутого одеяла, и благодаря закрытым глазам ощущалось неким монолитом. Лишенным качественной окраски и конкретных форм.
Усталость от нервного и умственного напряжения вызвала у лежащего Акимова желание уснуть. И на какое то время полностью выйти из ситуации.
«А вдруг проснусь нормальным? Сейчас бы поглубже заснуть, как следует погрузиться в сон… И, может быть, получится вынырнуть в другом месте. Главное сейчас – как следует расслабиться»
Он повернулся на бок и уже настроился на дальнейшее погружение, как где-то там, за шторой, закрывающей стену рядом со шкафом, раздался хруст замка. Хлопнула какая-то дверь, и кто-то куда-то вошел.
А через несколько секунд, потопав ногами, прошел к Акимову, и встал рядом с кроватью. Акимов, с которого мгновенно слетела сонная вуаль, весь сжался.
– Здорово, бабулька! С праздничком! Опять валяешься днем? – Акимов услышал бодрый мужской голос.
Акимов сжался еще больше.
– Что молчишь? А?
Жесткая рука коснулась плеча Акимова:
– Ты меня слышишь? Эй! Просыпайся. Тебе мать что говорила? Днём не спать. Утром будильник зазвенел, и подъём! И больше не ложись. А ты? Что ночью-то будешь делать? По квартире из угла в угол слоняться?
Акимов, не шевелясь, лежал с плотно закрытыми глазами и ртом. Он не знал, как реагировать, и пока молчал.
– Или тебе опять плохо стало? Ба! Ты меня слышишь? Алё!
Кто-то снова потряс Акимова и легко перевернул на спину. Он зажмурился сильнее.
– Да ты чего? Вся красная. Не задохнулась там? Э-эй!
Акимов решил открыть глаза. Над ним стоял молодой мужик в кожаной куртке. Коротковолосый, чернобровый и с круглой рожей. Нет, такому ничего не объяснишь.
– Ну вот. Давай вставай. Хватит лежать, уже вечер скоро.
– Оставьте меня, – выдавил Акимов и впервые услышал голос, которым теперь был вынужден пользоваться. Изнутри он казался Акимову гнусным и тихим.
– Ты что? Не узнала меня? Или действительно поплохело? Подожди, я сейчас.
Мужик оставил Акимова и подошел к окну:
– Ну и вонища здесь у тебя! Неужели не чувствуешь? – он отдернул занавеску и открыл форточку. Потом вынул мобильник.
– Алё, мам? Тут с нашей бабенцией, похода, плохо. Что делать?
В мобильнике быстро зажурчало.
– Так … так … Понял … спрошу … сколько? … ладно. О кей, потом позвоню.
Мужик вышел, и Акимов услышал, как за стенкой, должно быть на кухне, началось движение, связанное с бряцаньем посуды. Через пару минут он вернулся.