Чтение онлайн

— Нет, Миклош, такой совет мой язык не посмеет выговорить.

— Почему? Удружи, Жигмонд, я тебе за это…

Телохранитель растянул свой толстогубый рот до ушей — так был доволен наивностью Миклоша. Что ему может дать этот паренек? Золото? Оно есть у Жигмонда, запасся им в одном из разбитых ювелирных магазинов. Барахло? И его вдоволь и на складах, и в лавках, и в квартирах коммунистов, подлежащих опустошению. Невесту предложит во временное пользование? Не нуждается, есть в резерве дюжина своих Маргит и дюжина Ев. Водку? Есть и водка. Часы? Есть и часы: золотые секундомеры, золотые с календарем, с музыкальным боем, золотые самозаводящиеся. Во всех карманах, на левой и правой руке тикают. И все точные, швейцарские, на драгоценных камнях. Ну, что еще способен предложить этот дурашливый женишок? Тысячу или пять тысяч форинтов? Чепуха! У Жигмонда их вдоволь, тысяч сорок или пятьдесят. Не подсчитывал. Йожеф Дудаш со своими ребятами совершил тихий налет на банк, получил с неофициального разрешения премьера Имре Надя больше миллиона форинтов на свои «революционные» нужды и стал их раздавать на одной из набережных Дуная каждому встречному. «Берите, венгры, да помните своего председателя, Йожефа-апу!» В то время не зевал и Жигмонд. Брал, хватал, набивал карманы. Теперь греют они, форинты, его тело со всех сторон. Но долго ли будут греть? Со дня на день ждут в комендатуре, что последние коммунисты будут вышиблены из правительства и в парламент войдет новый премьер — кардинал Миндсенти. Тогда социалистические форинты сразу превратятся в обыкновенные бумажки.

Невеселые мысли о форинтах принудили Жигмонда несколько протрезвиться, помрачнеть.

— Ну так что же ты мне дашь за это? — деловито спросил он.

— Машину уведу. Беспризорная, в гараже под домом спрятана. «Оппель-капитан». Вишневый с серым. Белые колеса. Нейлоновые подушки. Золотистый руль. Хозяин богу душу отдал, а я вступил в права наследника.

— «Оппель-капитан»? Новый? Согласен! Дай пять. Жди. — Телохранитель схватил руку Андраша, шлепнул о его ладонь ладонью и убежал в штаб комендатуры.

Вернулся нескоро, минут через двадцать, виноватый, смущенный.

— Холостой выстрел. Не вышло! Приказ подтвержден: лично тебе мчаться в Ретшаг. Высшая воля коменданта.

— Боже мой, почему я должен ехать?! — воскликнул Андраш с искренним отчаянием.

— Высокое доверие! Заслуги перед революцией. Гордись, Миклош!

— Пошел ты со своей гордостью знаешь куда! Какую шишку повезу, узнал?

— Узнал! Две шишки поедут с тобой. Старая и молодая.

— Бабы?!

— В штанах, вроде бы мужики, а там кто ж его знает, не исследовал. Бывает и так, что и в мужчине женский род вмещается.

— Ладно, хватит тебе тюрьму вспоминать! Кто они такие, эти шишки? Если я возьму с собой Маргит, не будут возражать?

— Что ты, Миклош! Откажись… Глупоство это.

— Чего? Ты что, поляк?

— Был и поляком… Опасная глупость, говорю, твоя затея. Один поедешь. Шишки эти не простые. Святые.

— Не понимаю. Говори толком, без загадок.

— Послы оттуда… — Жигмонд кивнул в ту сторону, куда садилось тусклое, задавленное осенними тучами сиротское солнце. — Чрезвычайные гуси. Ватиканские.

— Католики, что ли?

— Да. И не простые, хоть с виду ничего особенного: люди как люди. Видел я их сейчас своими глазами, когда от Белы Кираи вышли.

— Плохи мои дела! — Андраш надвинул на глаза берет. — Плакала невеста, заплачет и жених. Неужели ничего нельзя придумать, Жиги? — По лукавым глазам телохранителя, по его нетерпеливо-снисходительной улыбке Андраш понял, что он еще не все секреты коменданта выдал. — Неужели нельзя улизнуть от этой поездки?

— Ну и дурак же ты, Миклош, как я посмотрю на тебя! Счастье ему само в руки просится, а он ничегошеньки не чувствует.

— Какое счастье?

— Превеликое. Знаешь, зачем едут эти католические шишки в Ретшаг? — Жигмонд не стал томить недогадливого шофера и быстро ответил на свой же вопрос — Освобождать кардинала Йожефа Миндсенти.

— Миндсенти?.. Пресвятая Мария, спаси и помилуй!.. Постой, а разве он в Ретшаге сидит? Мне казалось, где-то в другом месте.

— В Фелшепетене. В замке. И туда придется ехать. Понял теперь, к какому делу тебя, замухрышку, пристегнули?

Андраш осенил себя, как настоящий католик, крестным знамением: два пальца приложил ко лбу, а потом к плечу и к груди.

— Еду! Не обижайся, Маргит, такое дело… Сэрвус, Жиги!

Жигмонд удержал неблагодарного шофера.

— Ну, а насчет «оппель-капитана» как?

— Уведу!

— Когда?

— Считай, что он уже твой. Вернусь — вручу ключи. Патентованные. Секретные. Не подберет и взломщик.

— Подберу! Хочешь пари?

— А разве ты?..

— Да, Миклош, да! Открывал и могу открыть любой сейф. В былое время гастролировал бы: Вена — Будапешт — Рим — Париж — Берлин, а теперь… гастроль из тюрьмы в тюрьму. Десять дет отсидел. С молодых лет до первого гнилого зуба. Ну, договорились?

— Договорились.

— Смотри не стань шлюхой. Таким курочкам я свинчивал головы вот так. — Жигмунд зажал левую руку меж колен, выставил кисть и очень наглядно продемонстрировал правой рукой, как ловко он свинчивал курочкам головы.

Только привычка сдерживать себя, закалка следопыта помогли Андрашу не сорваться, довести тяжелый разговор до конца, не выдав себя Жигмонду.

Попрощался с телохранителем коменданта и побежал готовить машину.

По дороге в гараж, за ближайшим углом, затормозил «Победу», заскочил в будку телефонного автомата, сообщил дежурному офицеру оперативной группы полковника Арпада Ковача, куда, с кем и зачем едет в Ретшаг. Говорил на условном языке, почти кодом. Впрочем, мог бы и не очень осторожничать. В эти дни в Будапеште доверяли телефону и не такие секреты.

Все заводы стояли, а телефонная станция работала. И не потому, что в ней нуждался Совет Министров. В телефонной связи прежде всего нуждались разрозненные, пока полностью не вышедшие из подполья штабы контрреволюции, ее «невидимые» руководители.

Андраш подал машину к главному подъезду комендатуры.

Ждать не пришлось. Сейчас же, сопровождаемые «гвардейцами», вышли знатные путешественники. Один в сером костюме, в сером макинтоше, в серой шляпе, седой, поджарый, с гладким, без морщин, моложавым лицом. Другой совсем молодой, не старше двадцати пяти, худощавый, подобранный, в старомодных очках.

Шагая твердо, уверенно, по-военному цокая каблуками, старший направился к машине. Молодой почтительно, без унизительной для себя суеты, опередил седого спутника, распахнул перед ним дверцу «Победы».

«Адъютант и шеф», — подумал Андраш, и рука его невольно потянулась к тому карману, где лежал готовый к бою пистолет.

Пассажиры молча расположились на заднем сиденье.

На шофера изволили обратить внимание, лишь когда отъехали от комендатуры.

— Ты и есть Миклош Папп? — спросил молодой и улыбнулся, обнажая розовые, младенчески нежные десны и озабоченно поправляя очки, к которым, по-видимому, еще не привык.