Через борозды
Шрифт:
Он улыбался барской, выжидающей спокойно улыбкой, и весь он был прежний, несмотря на валенки и тулуп.
– Мой муж, Андрей Васильич, Логинов Николай Павлович.
Андрей круто склонил голову.
Кухня показала свои опрятные столы. В спальной печка разевала жгучую пасть.
Логинов погрузился в кресло.
– Тепло. Огонек... Я рад, что нашел вас. Хотелось познакомиться с господином Гвоздевым.
Он с удовлетворением выслушал молчание, последовавшее за отжившим словом "господин".
– Мне ни разу не приходилось близко сталкиваться с коммунистом, который вызывал бы лестные отзывы другого класса.
– Я не партийный пока еще, и не интересуюсь мнением незнакомых мне господ, - оборвал его Андрей.
– Ах, не партийный... пока еще?..
– осторожно сказал Логинов.
– Пока еще - звучит многообещающе... Нельзя ли его откинуть?
– Нет.
Екатерина Владимировна, засмеявшись, пошла за самоваром, он давно уже нетерпеливо шуршал на плите.
Мужчины помолчали.
Сели пить чай с хлебом и медом. Андрей ел, причмокивая, а красный свет горел на его крепком затылке, сжигая волосы веселым заревом.
– Я, конечно, вам не сочувствую, - сказал Логинов, внезапно ударив ложкой по стакану и пугая Екатерину Владимировну насмешливыми зрачками.
– Вам, с маленькой буквы. Хотя я и очарован утопией Томаса Мора и уважаю Гегеля. Ваш же марксистский социализм притянут за волосы к жизни, поверьте мне.
Андрея взволновало незнакомое имя Гегеля.
– Если вы хотите затеять спор, говорите, пререкаться не буду, - ответил он и, зевая, встал от стола.
Логинов оглядел его и сжался:
– Правда, вы интересны, и я понимаю вашу жену...
Андрей не слышал или не хотел слышать, бросил свое грузное тело на диван.
– Устал, а кроме того, я безо всяких тонкостей, - с явной иронией заметил он.
– Излагайте, послушаю.
В глазах у Логинова прыгали такие же красные огоньки, как над углями, и голос его медленно, раздражающе волочился в теплом воздухе.
– О, ваши вожди!.. Они направляют свои прожектора туда, где умеют обращаться только с кремнем. Наш народ - надо считаться с фактами - первобытен и дик. Ему нет никакого дела до будущего, он не заботлив, ему чужда самая сущность социализма, плевать ему на ваше Завтра. Сегодня ему подай, народ живет настоящим и постоянно разоряет государство.
Тут Андрей встал, посмеиваясь:
– Нам нужно наше ЗАВТРА, куда нам старый хлам! Вы не глупы, что и говорить, но рабочий класс умнее. Он видит недужное тело с гнилыми ногами и проделывает ту самую штуку, которая так нравится докторам - ампутацию. Трах! К чорту больные ноги! Много лучше смерти. Может статься, что мы довольно бесжалостны, верно, все от того, что ни мизинчика своего не отхватываем. Наш рабочий мизинчик здоров, хоть и грязен, на вас же такие меры плохо отзываются. Просим прощенья. Однако, если бы вы не родились богатым и знатным, пошли бы с нами.
Он хлопнул Логинова по плечу, желая оборвать разговор. Бледна была Екатерина Владимировна.
– Что ты, Кать, нездорова?
– Голова болит.
Логинов перебирал взглядом их обоих.
– Чудесная жена у вас, Андрей Васильич, когда-то мы все за ней волочились...
– Нечего вам было делать, - пробормотал Андрей.
Екатерина Владимировна вспыхнула. Какое оскорбление!..
Логинов собрался уходить. Когда Екатерина Владимировна закрывала за ним дверь, сказал шопотом:
– Желаю вам того, чего у вас нет, - счастья. До свиданья, госпожа Алакаева.
– Птиченька?..
– позвал Андрей.
Ложились. Андрей знал, что она сегодня чужая, враждебная. Когда же, когда поймут друг друга?..
Птиченька ощутила, как мужнино одеяло взметнулось к ней, просунулась теплая рука, обняла за плечо...
Еще милой нежностью дышал Андрей, а она лежала молча, недвижно, стиснув зубы.
Потом вскакивала, убегала в кухню и звенела чем-то, плескаясь водою.
– Кать, не надо!
– мучительно звал Андрей. Он понимал, что она освобождалась от его чар, сбрасывала с себя его поцелуи, поднимала мятежную голову.
– Иди, не надо...
Она возвращалась, захолодевшая, с освеженными бедрами.
Так они засыпали, и большое лицо Андрея в полумраке извивалось виноватой, страдающей улыбкой.
– -------------
Ластилось лето.
Город все еще спал. Солнечные уколы не могли его разбудить. Город затыкал глаза, уши, немой, слепой лежал трупом на болоте. Недаром вспоминалось: - Быть Петербургу пусту...
От осиновых дров набережная как будто в лишаях, барки топорщатся на воде, загораживая синеву, горбатые мосты чванливо сбрасывают белесую пыль.
Дети скучают в городе.
Кирик сидит на тумбе бульвара Профсоюзов и жалуется малышам:
– Голова болит и ноги слабенькие.
– А ты проси тятьку отпустить тебя на родину.
– Какую родину?
– Да ну, дурак, в деревню, в село.
– Никакого села я не знаю, - возмущается Кирик, - про что ты говоришь? Дядя Андрей ездил к родным, а я не ездил.
– Кто, дядя Андрей?..
– Мамочкин муж... как его?.. отчим.
– А-а...
– мальчишка задумался, а вихлявая девчонка посоветовала:
– Ты с мамкой поезжай к евоным родным.
– Мы-то, к ним?..
– засмеялся Кирик.
– Мамочка не поедет.
– Они разругамшись?
– Нет, что ты!..
– Так почему же?..
Кирик задумался. Почему бы, в самом деле, не поехать? Вспомнился дядя Николай, машинист, евший с ножа, маме он не понравился... Нет, в деревню им не поехать.
– Мама не любит деревенских.
– Ишь ты, Кирка. Форсишь! Чего форсишь? Гвоздев рабочий.
Кирик вспыхнул, сам не зная почему, и топнул ножонкой: