Через борозды
Шрифт:
Андрей спешил.
– -------------
Надавив на локти, Андрей вытеснил чужое тело, - оно упало, как тугой мешок, - соскочил на платформу, выслушав брань, ринулся на станцию.
– Нет ли кого из Лядской волости?
– гулко покрыл все голоса.
– Ого-го, сюды!..
Андрей подошел ближе и узнал Митрия из Горок.
– Дю!.. Гвоздев...
Родной возглас, свойственный гдовцам, порадовал Андрея. Обменялись рукопожатьем.
– Вези, Митрий, махоркой посчитаемся.
– Ладно! Садись.
– Митрий улыбался.
– С куревом у нас беда. Белые всю махорку потоптали.
Он с наслаждением потер пальцами желтую махорку.
Заверещали колеса, телега нырнула в лесную тишину.
Сразу крутые ухабы задали пляску телеге, захлестали по бокам.
– Вот, ямина, Митрий. Держи, чертяга, влево...
– Знаем, чего!..
Андрей, расправив шире глаза, окунул зрачки в черную гущу леса.
Пахло талым снегом. Прохладца лесная пахла влажными листьями и старой обнажившейся травой.
Навстречу хлестнула грязью и гиком чужая телега. Бабье розовое от первого загара лицо метнулось и унеслось.
– Гони, к чорту, гони, уважь земляка. Н-ну, катись!..
– А ты, что, за продуктами?..
Андрей поморщился. Городское новое словечко резнуло хмельной от деревенской воли слух.
– Да, за ними... Ну, а как вы?..
– Как тебе сказать?.. Многое испытали, как тут наступленье было.
– Да ведь наш уезд белым сочувствовал, - середняки да кулачество.
– Белые, однако, дело свое сгубили...
– сказал Митрий.
– Задавались! Нам и так и этак несладко. Нам, теперича, от власти отповедь... Совет, он тоже, мягко стелет, жестко спать.
– Отбирают?..
– догадался Андрей.
– Вот... Думаешь, легко?.. Какое, бабы совсем лютые стали. Поди, сунься к бабе, возьми ейного поросенка... Зверье!..
– Неважно...
– согласился Андрей.
– Только, думаю, утрясется.
– А ты, Гвоздев, холост?
– Женат.
– Кого взял?
– Дамочку.
– Дю!.. Хозяйственная?
– Ничего...
Митрий ударил коня:
– Ну, зяблый!..
Пили чай на полпути. Чудесное слово - махорка - преображало всех. Самовар быстрее закипал, даже плевался белыми брызгами, пироги и шпик лоснились на блюдах. Только сахар не показывался.
Повстречали за столом какого-то комиссара. Жирное, потное комиссарово лицо ширело от больших кусов хлеба.
– Ну, морда!
– подумал Андрей.
Сам он пил, ел, отвечал на вопросы, и замечал: браня белых, радуясь концу помещиков, крестьяне жались от слова "коммунист".
"А впрочем, неудивительно, - подумал Андрей, скользнув глазами по комиссаровскому лицу.
– Такие запугивают... Чистка нужна..."
Подъезжали к селу. Налево мелькнул сизый валун, занесся журавль, и резнули желтизной новые крыши.
Сердце заметалось в груди кривым скоком. Андрей бросал голову из стороны в сторону, узнавая и не узнавая родины.
– Дядья удивятся...
– крикнул Митрий, подкатывая.
Дядья, конечно, удивились и обрадовались, особенно, когда зашелестела сухая махорка.
Задымилась коптилка, затенькали балалайки. Махорочный дух пополз во все углы.
Андрей сидел на скамье. Оцепенел в полудреме. Улавливал новые слова, радовался им, но где-то в теле неустанно скоблило, ныло...
– Что?.. Что такое?..
– Мамкины песни...
– вспомнил Андрей.
Далеко пугливо отошли мамкины песни. Визжат вместо них частушки, а старая песня старых матерей полегла под звонкими словечками: "продукт, декрет, организация".
Андрей заснул.
Следующий день потек быстро. С утра поехали к хуторянам, к богатеям. Дядя младший ловко менял махорку и мыло.
В одну из деревень Андрей поехал один. Тут-то и понял, что пора подхватить подмышку сельское хозяйство, чтобы оно не пошло прахом.
Кусок хлеба оказывался дороже золота.
Андрея жестоко уязвляло хитрое, жадное лицо крестьянина, его зажатый на куске хлеба кулак.
– Вернусь в Питер, поговорю, - мечтал Андрей.
По дороге встретил комиссара. Хмурое жирное лицо разлезлось и Андрею почудился самогонный дух.
Надо было собираться обратно.
Когда Андрей сел закусить ("- положи, хозяйка, еще картофелю, больно рассыпчатый да масленый"), распахнулась дверь и над порогом весь воздух вытеснила дородная баба. За нею вкатился ребенок, повязанный теплым платком, но без чулок, с бурыми коленками.
– Здорово, Гвоздев, сказала баба, а мальчишка, приблизившись и взвизгнув, как собачонка, ковырнул в носу, хлюпнул и вытер пальцы об Андреевы сапоги.
– Ну, ты...
– отмахнулся Андрей.
– Ничего, ему можно... Крестник, - улыбалась баба.
– Не узнаешь крестника-то?.. Мишка Алексеев, Логовской. Ну?
Андрей сразу вспомнил.
...Сизое утро, осеннее, далекое, темные ребра телеги над вялой травой, баба-раскаряка, в раздвинутых коленях берегущая живой визгливый комок... Неслись, помнится, круглые, добрые звуки колокола, и недавно подкованная лошадь, заигрывая, звенела копытами по случайным камням... Встречные, сторонясь, усмехались, бабы не то с завистью, не то с сожаленьем поводили плечами:
– У Анисьи Логовской опять скулит... Седьмой уж, и все мальчишки!..
– Здравствуй, Анисья, - сказал Андрей.
– Проводить кума пришла, спасибо.
– Да вот, кум, слышала, что ты женился.
– Женился.
– Вот... А Мишка-то, вишь, большой, шестой год, ай и шалун, беда! Дай руку-то крестному!
Мишка отвернулся и пошел щипать кота за хвост.
Анисья с любопытством рассматривала Андрея.
– Скажи, кум, правда ли, что нынче всякой бабе - воля, хошь живи с мужиком, хошь не живи?.. Бери развод.