Чтение онлайн

— Ладно… — вздыхал Бруно. — Приказ так приказ.

А еще через час поступало новое требование.

— Сделай так, чтобы по еврейской шкале дата изгнания их из Европы была кратна тринадцати. Этого хочет Святая Инквизиция.

— Уже сделал, — кивал Бруно. — 5252 год 46 пойдет?

Он давно понял, что цифру 13 надо присваивать всем врагам Церкви. Поэтому и число всех неримских Пап, называемых Антипапами, у него было равно 39, то есть целых три раза по 13.

— Прекрасно… — бормотал Гаспар. — А какую дату ты присвоил Унии Западной и Восточной Церквей?

Бруно перевернул листок. Он знал, как важна дата символического подчинения Востока Западу.

— Самую красивую… 1440 год. Это как раз число минут в полных сутках, и означает оно, что время Восточных Церквей истекло.

Гаспар счастливо потирал руки. Отвечающая этому году еврейская дата — 5200 — прекрасно делилась на 13, давая в остатке ровно 400. А католическая дата Унии — 6948 47 год от сотворения мира — при делении на 19-летний лунный цикл давала число дней в году.

— Неплохо… неплохо… — удовлетворенно бормотал Гаспар.

Он уже видел, что к этой филигранно выверенной дате ни у кого претензий не будет: ни у астрологов Папы, ни у Святой Инквизиции, ни тем более у Совета по делам обеих Индий.

И только Бруно смотрел на всю эту суету сверху вниз. Заказчик имел право на мелкий каприз. Никто из них и понятия не имел, что в веках отпечатается совсем не то, на что они все рассчитывают.

Вернувшись в камеру после допроса, Томазо отошел в сторону, сел спиной к стене и закрыл глаза.

Ему объяснили, зачем было нужно это испытание сразу после приема в Орден, внятно и просто.

— В нехристианском мире нас ненавидят, — прямо сказал настоятель. — И чтобы доказать, что вы не христиане, вам придется топтать распятие в каждом порту. И ни одна мышца ваших лиц при этом дрогнуть не должна.

Это было правдой, и Томазо даже не считал, сколько раз ему приходилось это делать потом.

— Но есть еще кое-что, — сказал настоятель. — Наших агентов иногда раскрывают.

Позже Томазо узнает кое-что о судьбе четверых таких.

— Мы научим вас терпеть любую боль, — заверил настоятель. — Вы познаете, каково это — спокойно наблюдать, как вам отрезают пальцы.

Настоятель не врал: их действительно этому научили.

— Мы научим вас держать страх в узде, — пообещал настоятель, — вы и сами уже преодолели половину своих страхов.

Это было так. После того, что им пришлось преодолеть, страхов почти не осталось.

— Но есть то, чему не научишь, — покачал головой настоятель. — Это можно только пережить. И это — унижение. Теперь вы через это прошли.

Лишь на втором году обучения им открыли второй уровень правды, а Томазо узнал, сколь внимательно следили за каждым этапом испытания преподаватели. Они отмечали все: кто кидается на помощь, а кто просит ее; кто держит удар, а кто уклоняется; кто способен организовать остальных, а кто сам примыкает к тому, кто сильнее. И все имело значение. Потому что именно так будет поступать этот человек всю его жизнь.

А когда Томазо принял первый обет, ему открыли еще один, третий слой истины.

— Завтра вам придется их ломать. Всех, — подвели его к окну, за которым стояли около сорока только что отужинавших новичков. — Теперь вы знаете почему.

Томазо кивнул. Именно в то короткое, почти неуловимое мгновение, когда человек ломается, он и получает животный ужас перед Орденом — на всю жизнь. Даже если и не осознает, что боится.

И самые сильные, такие, как он и Гаспар, были и самым лакомым кусочком, и самой большой бедой. Их нельзя было бросать на полпути, удовлетворившись формальным надругательством. Их следовало тащить до конца. До слез полного бессилия.

Гаспар четырежды напоминал отцу Клоду о его обещании и добился-таки, чтобы историк при нем написал и отправил требование об освобождении Томазо Хирона в папскую канцелярию.

— Теперь показывай! — нетерпеливо приказал отец Клод. — Я же знаю, что это не ты придумал!

И лишь тогда Гаспар показал изнемогающему от любопытства историку Часовщика.

— А почему в цепях? — оторопел отец Клод.

— Он преступник, — отмахнулся Гаспар.

Но историк уже ничего не слышал и порывисто перекладывал разбросанные по всему столу чертежи.

— Потрясающе…

Он уже видел придуманную Часовщиком ключевую дату будущего календаря — Полдень Христианства — 1728 год. Это число, разделенное на 12 блоков, давало архивный массив в 144 года, и каждый такой час циферблата истории состоял из дюжины дюжин лет.

— Это поймет самый тупой архивариус… — ревниво напомнил о себе Гаспар. — 12 часов по 12 минут 12 секунд…

— Помолчи, — остановил его властным жестом историк.

Действительно, эта простая до примитивности, на всех трех уровнях похожая на циферблат схема позволяла единообразно переложить документы по всему католическому миру.

— Гаспар говорил, у тебя тут есть и раскладка булл… — нетерпеливо принялся хватать бумаги отец Клод. — Где она? Покажи…

Бруно громыхнул цепью и вытащил из стопки огромную помятую склейку. Принялся объяснять, и Гаспар лишь с улыбкой следил за оторопевшим историком. Бруно и впрямь рассредоточил папские буллы по секторам так логично, что никто не сумел бы догадаться, что это — все та же «парагвайская операция».

— Немыслимо… как ты это сделал? — выдохнул потрясенный отец Клод. — Мои люди годами над этим сидели…

— Я Часовщик, — спокойно произнес парень. — Это обычная механика.

С этого дня Бруно освободили от цепей, а на следующий день по его просьбе Гаспара мягко, но непреклонно оттеснили от участия в доработке Календаря. Этот разбитый параличом по его вине монах как-то раздражал часовщика. И все покатилось само собой, а главное, отец Клод был буквально счастлив и потакал самой малой прихоти Бруно.