Чтение онлайн

По оценке О’Брайена, между рулем его самолета и Аденом было чуть больше трехсот миль, когда появились первые предвестники рассвета. Через несколько мгновений призрачный свет позволил ему видеть, что он пересекает большую полусухую долину, усеянную тем, что казалось рощами и полями. Он снизил высоту и увидел, что летит над окруженным стеной городом с несколькими мечетями и множеством высоких с плоскими крышами домов из высушенного на солнце кирпича.

Бросив один взгляд, он начал удаляться от города. Он увидел достаточно, чтобы сориентироваться. Размер поселения говорил, что это Шимбам, главный город северного Хадрамаута. Долина, должно быть, большая Вади Хадрамаут, граничащая с пустыней. За этой вади находится обширный океан песка, который тянется через всю Аравию от Йемена до Омана.

О’Брайен повернул самолет и полетел прямо на Полярную звезду, пока абсолютная тьма, наступившая после ложного рассвета, не сменилась настоящим рассветом.

Первый перламутровый свет сверкнул розовыми оттенками и вспыхнул алым, красным и золотым цветами, когда на восточном горизонте показалось солнце. Но как ни быстро разворачивался тропический рассвет, самолет уже давно оставил позади Вади Хадрамаут, миновал сухие пастбищные земли и летел над пустыней.

Новое солнце озарило страшную пустыню, покрытую волнами огненного красного песка, уходящего на запад, восток и север. Это уже настоящая пустыня, район вечно движущихся, вечно меняющихся песков, которые арабы очень уместно называют Роба эль Кали – Обитель Пустоты.

О’Брайен широко раскрытыми глазами через очки шлема смотрел на эту пугающую сцену, но она скорее привлекала его, чем пугала. В этой беспредельной безжизненной пустыне была красота, захватившая кельтское воображение. И он все дальше и дальше углублялся в волны этого океана с такой же беззаботностью, с какой ласточка летит над прудом.

Пурпурная туманная дымка на горизонте замкнула за ним кольцо. Насколько хватал глаз, его со всех сторон окружала пустыня. О’Брайен повернул на запад, намереваясь сделать широкую петлю, а потом повернуть на восток, надеясь, что солнце поднимется достаточно высоко и не будет слепить его.

С полчаса он улетал от солнца. Наконец, охваченный нетерпением из-за неспособности увидеть что-нибудь, кроме волн песка сквозь пурпурную дымку на горизонте, он снова повернул на север. Спустя всего минуту он увидел неяркий синевато-белый отблеск справа и сразу повернул туда самолет.

Отблеск потерял синеватый оттенок и превратился в ряд белых точек. По мере того как О’Брайен снижался, точки росли и превращались в массу развалин. Еще через несколько мгновений он смог разглядеть мраморные стены и колонны, и от этого великолепия у него захватило дыхание. Он кружил над развалинами дворца, не менее величественного, чем в Пальмире. На север и на восток огромное здание наполовину погрузилось в высокие пески столетий, но стена с южной стороны оставалась открытой почти до самого низа.

О’Брайен легко посадил самолет перед величественным главным портиком. Выбираясь из кабины, чтобы размять затекшие мышцы, он подготовил длинноствольный автоматический пистолет. Но на гладком песке не было никаких следов, и, насколько он мог судить, вокруг вообще не было ни следа диких зверей, или змей, или бродячих бедуинов. Даже ящерицы не прятались среди мраморных блоков.

– Сдается в аренду, – сухо заметил О’Брайен. – Любопытно, предыдущие обитатели оставили какие-нибудь записи.

Выбравшись из тесной кабины, О’Брайен решил, что проголодался, и, прежде чем начинать исследования, удовлетворил голод холодным цыпленком и кофе из термоса. Перед самым отлетом из Адена один завидующий ему офицер заставил летчика принять коробку манильских сигар, кофе и холодную птицу.

Поев и убрав сигары в шкафчик, О’Брайен снова накинул летный капюшон со шлемом. Держа в руке небольшой фотоаппарат, он прошел через большой портик и по широкой присыпанной песком лестнице поднялся в большой зал.

У входа он резко остановился, охваченный необычным чувством одиночества. Огромное помещение без крыши, в котором он стоял, было еще более одиноким и пустынным, чем сама пустыня снаружи. Когда-то это был заполненный людьми двор царей, теперь это могила Времени и Обитель Пустоты. Покрытое пылью возвышение в конце зала стало троном смерти, победительницы всего. Прошли века с тех пор, как безжизненные пески этого мрачного уничтожителя погребли то, что когда-то было большим оазисом, и с приходом пустыни надменные правители оазиса и их народ исчезли.

Исчезла вся жизнь – но не записи о ней. Каждый большой храм и дворец – это книга о прошлом, полная историй, рассказов и иллюстраций. Когда взгляд О’Брайена упал на ближайшую стену, американец, охваченный возбуждением, забыл и об одиночестве, и о благоговении. Колонны, стенные панели, антаблементы – все было покрыто выгравированными надписями и изображениями богов и людей, птиц, и животных, и демонов.

Это не один том, а целая археологическая библиотека, которую с помощью объектива своего фотоаппарата он отвезет Сирингу. О’Брайен улыбнулся и начал систематически фотографировать все различимые надписи в большом зале.

Солнце поднималось к середине неба, жара становилась сильней, но почему-то она переносилась легче, чем удушливый зной Адена. О’Брайен продолжал работать, быстро делая один снимок за другим. Надписи сделаны на протосабейском алфавите, и он развлекался, отгадывая значение отдельного слова или фразу. Наконец один фрагмент надписи заставил его остановиться и задуматься.

– Богине, – прочел он. – Нет, жрице… богине-жрице из Ад… из Бени Ада… жилища… Чаши Ваала, Ирема.

Он попытался смягчить пересохшие губы.

– Коротко и точно. Богиня-жрица. Когда Сиринг услышит об этой богине-жрице…

Он замолчал и стоял, глядя на те места надписи, где были слова Бени Ад и Ирем. Он вспомнил арабскую легенду о Саде Ирема, посаженном в пустыне Шеддадом, сыном Ада. Сад соперничал с раем, и поэтому Аллах наказал Шеддада за надменность, уничтожив его и весь его народ страшным самумом.

Древняя надпись на стене дворца в пустыне свидетельствовала о том, что у легенды было реальное основание. Здесь, среди лишенных жизни песков, когда – то был зеленый оазис. А в каком-то природном углублении, известном как Чаша Ваала, возможно, еще глубже в пустыне, когда-то цвел еще более плодородный оазис, который назывался Ирем.

Все еще думая о необычной ссылке в старинной надписи на богиню-жрицу и затерянный легендарный сад, О’Брайен возобновил фотографирование. Существуют и другие большие развалины, которые нужно исследовать и сфотографировать, и он работал с удвоенной энергией.

Однако к полудню жара, пыль и крайняя сухость заставили его сделать перерыв и пойти за водой. Недалеко находилась большая трещина в восточной стене, и он начал подниматься по груде песка, наметенного через отверстие. Он собирался обогнуть юго-восточный угол развалин, но, когда он выбирался из трещины, знойное спокойствие пустынного полудня нарушилось сильным порывом воздуха. Это был жаркий, как из печи, порыв ветра, который мог бы прилететь с песчаных валов на северо-востоке, если бы их красные вершины были раскаленной вулканической лавой.