Чтение онлайн

Чаромора рассердилась не на шутку.

— Тебе ничем не угодишь! В старые времена люди были готовы отдать все, чтобы только обзавестись вот таким сиянием вокруг головы! — сказала она.

— Куда же я в таком виде пойду? Меня же засмеют!

— Ладно, будь по-твоему, — сказала Чаромора. — Пойди потри голову морским песком, он снимет это сияние.

Моряк опрометью выскочил из избушки и поспешил на берег. Схватив полные пригоршни песка, он тер и скреб голову до тех пор, пока до нее и дотронуться стало больно. Тогда он вернулся в дом и взглянул в зеркало. Сияние почти совсем исчезло. Непосвященный человек ни о чем бы и не догадался. Моряк успокоился.

— Если бы все это случилось не со мной, я ни за что не поверил бы, что от таких смертельных увечий можно вылечиться одними каплями. Врачи сделали бы мне не меньше семи сложнейших операций, — сказал он Чароморе.

— Ну что ж, — презрительно молвила Чаромора. — Иные не верят и тому, что видят собственными глазами. Никаких особо тяжелых повреждений у тебя не было. Руки-ноги да печенки-селезенки — все при тебе. Вот если бы чего-нибудь недоставало, то, пожалуй, я так легко не справилась бы.

Моряку не терпелось вернуться домой.

— Перевези меня на лодке, — попросил он. — А то родные волнуются.

Но Чаромора ответила, что лодки у нее нет.

— А как же ты попадаешь на материк? — удивился моряк. — Как ты можешь жить тут, отрезанная от всего света?

— Что за глупые вопросы ты задаешь! — воскликнула Чаромора. — Здесь мой дом. Я не смогла бы жить в том твоем мире вдали от моего дома.

— Но разве тебе не хочется иногда покататься на автомобиле? — спросил моряк. — Или посмотреть цветные телепередачи?

— Не знаю. Пока у меня такого желания не возникало.

— Неужели и мне придется навсегда остаться здесь? — приуныл моряк. — Или я все-таки попаду когда-нибудь домой?

— Поживем-увидим. Если от моего воздушного шара будет еще какой-нибудь прок, я смогу переправить тебя на материк, — ответила Чаромора и сразу же принялась вдевать нитку в игольное ушко.

От воздушного шара остались одни клочья, да и они, облепленные мокрым песком, слиплись в комок. Веревки частью оборвались, местами намертво перепутались, иные совсем исчезли.

Пришлось здорово над ним потрудиться. Не раз терпение Чароморы готово было лопнуть, и она в сердцах отбрасывала иголку в угол. Но моряк стойко продолжал распутывать веревки, и каждый раз ему удавалось уговорить и старуху снова заняться починкой. Наконец воздушный шар был приведен в пристойный вид. Пестрый от многочисленных стежков, он стал похож на лоскутное одеяло.

Оставалось дождаться темной ночи.

Чаромора и моряк уселись перед домом среди кустов шиповника и принялись ждать. Солнышко пригревало, и цветы шиповника сладко пахли.

— Послушай, Чаромора, скажи на милость, почему ты вообще решила меня спасти? — спросил моряк, удобно расположившись на траве.

— Не спаси я тебя, твоя гибель легла бы тяжким грузом мне на сердце, я бы просто места себе не находила.

Постепенно тени удлинялись. Скоро наступили сумерки, затем вечер перешел в ночь, и воздушный шар перенес Чаромору и моряка на материк.

Вернувшись домой, Чаромора почувствовала, что ее бьет озноб. Жестокие приступы кашля сотрясали все тело, нос заложило, горло опухло. В пояснице кололо, будто туда вонзили острый нож. Голова кружилась, ноги дрожали, и вся она горела, как в огне.

— Ах ты моя горемычная! Ну и продуло же тебя во время шторма! — причитала с восторгом старуха, дрожа в лихорадке.

А все дело в том, что Чароморе ужасно нравилось болеть.

Чаромора принялась стелить себе постель. Она вознамерилась поболеть подольше и в свое удовольствие, потому постелила чистые простыни и достала новое пуховое одеяло. Рядом с кроватью она взгромоздила целую гору носовых платков и положила полный туесок градусников. Болея, Чаромора то и дело измеряла себе температуру, в этом-то и состояла главная прелесть болезни. К тому же, когда у Чароморы поднималась высокая температура, ей бывало жаль стряхивать градусник, и поэтому каждый раз приходилось брать новый. После болезни градусники с ртутным столбиком за сорок градусов она складывала в отдельную шкатулку и иногда вечерами, попивая чай, с удовольствием разглядывала их.

Чароморе очень не хотелось пить лекарство в этот, первый вечер болезни. Снадобья ее были уж больно сильные, к утру от болезни не осталось бы и следа.

Приготовив постель, колдунья заварила чай из шиповника с медом, но и его она не стала пить, чтобы не нарушить приятный ход болезни. Чайник она тоже водрузила на столик около кровати, чтобы все было так, как и положено у больной.

Закончив приготовления, Чаромора улеглась в кровать и поставила себе градусник. Ртутный столбик уперся в самый конец шкалы, так что даже невозможно было определить, какая у нее температура. Чаромору кидало одновременно и в жар, и в холод.

— Ах ты моя горемычная! Какая же у тебя высокая температура! — причитала она с тревожной радостью.

Чувствовала она себя на седьмом небе. И то и дело заходилась от сильного удушливого кашля.

— Ах ты моя горемычная! — хрипела колдунья, задыхаясь. — Как же это тебя угораздило так простыть!

Кашлять было интересно, но постепенно кашель совсем вымотал ее. Как ни жаль было Чароморе лишиться такого удовольствия, но в конце концов она не выдержала и решила заварить себе целебный чай по давно придуманному рецепту: это была смесь трав, которую она еще ни разу не пробовала. Старуха смешала соцветия перечной и побеги лягушачьей мяты, корень бедренца, стебель вороньей ягоды и цветы ластовня и добавила щепотку нераспустившихся бутонов тимьяна. Напиток получился крепкий и горький, он выжал слезы из глаз, зато кашель как рукой сняло.

От мяты прошли рези в желудке, тимьян и бедренец прочистили горло, а ластовень, хоть и насыпала она его самую малость, успокоил боли в суставах. Старуха вспотела, и появилась угроза, что спадет жар.

Чаромора скинула одеяло и настежь распахнула окна, чтобы не снизилась температура. Хорошо, что хоть насморк остался! Сквозняк придал ему новые силы — из носу потекло, как весной сок из березы, и гора носовых платков таяла на глазах. Теперь, когда кашель уже не мешал, каждый чих гудел чисто, как медная труба.