Чтение онлайн

Я слушал Лешку и при этом все никак не мог отвести взгляд от торчащего из стены лома:

— А это что за железяка?

Лешка глянул мельком:

— Да лом обыкновенный. С нашими чагудайскими знаешь как. По хорошему не хотят разговаривать. Крутые такие из себя. Выпендриваются. Так возьмешь его, родимого, руки за спину и за них на лом подвесишь. Пятнадцать минут и любой признается…

— А ты помнишь, как тебя в милиции отделали вместо Д ы ры? Но ты не признался.

— Да, тогда этого лома здесь не было.

— А то бы признался?

— Признался бы, наверное…

И я бы, повисев, в чем угодно признался. Но как ведь здорово иметь знакомого начальника милиции…

Лешка вышел и снова зашел:

— Сейчас они тебе все компенсируют. Организуют нам на Чагудае что-нибудь.

Мы выехали на милицейской машине на берег болота. Лешкины кадры накрыли раскладной столик. Закуска. Водка.

— Вы уж нас извините.

Лешка махнул рукой:

— Свободны. Часа через два подъедешь, развезешь нас по домам.

Мы пили. Я смотрел на звезды. Над большим городом таких не увидишь. И еще поглядывал в сторону березняка с чагой, и в сторону дальнего бора, где самая вкусная в мире брусника, где самые большие грибы:

— Какая же тут у нас природа. Все есть. Здесь бы жить да не тужить…

— Это точно, — согласился Лешка, — а то пьянство, такая преступность…

— Наркотики.

Услышав это слово, Лешка серьезно, почти трезво посмотрел на меня:

— И наркотики. Такая зараза…

Я вздохнул:

— У меня племянник, сын Ольги Парфеновой, наркоман.

Лешка кивнул:

— Знаю, Ольга просила меня, чтоб посадил его. Я своих орлов посылал к ней для профилактической беседы. Вроде передумала. На Синей горке он может и отвыкнет от наркоты, но кто из тюрьмы нормальным человеком возвращается?

— Слушай, — спрашиваю, — а наркотики ведь в Чагудае не делают. Мне даже адрес сказали, где их продают. И их ведь сюда можно только по тропинке с железки или по дороге из Кольцовки привезти.

Лешка опрокинул очередную рюмку:

— Да, ловлю я время от времени продавцов. Сажаю. А вместо них все новые и новые. У завода проблемы, зарплату платят нерегулярно. Вот то один, то другой и пытаются подзаработать. Можешь представить, в нашей школе наркотой торговали. Я пресек. Но на весь Чагудай меня не хватает. Или я делаю что-то не так…

— Выпьем?

— Выпьем.

И мы пили. И еще пели. Лешка затянул. Я как мог подвывал:

«Синяя горка — окна в решетку, Где ты свобода? Злая тюрьма. Пайка да шконка, третяя ходка И не последняя, может, она…»

Потом мы еще пили и стреляли из Лешкиного табельного. Он в луну. Я в болото. То ли в камышового братца-самогонщика, то ли в самого болотного черта Чагудая:

— Бах-бах-бах…

С утра болела голова и что-то справа в боку. Я давно не пил столько водки. Столько дней подряд.

Залез в холодный душ. Влил в себя кружку горячего чая. Пошел в управу.

Брагин наконец-то был на месте, но принимать сегодня начинал только после обеда.

Вернулся в дом. Видеть мне больше никого не хотелось. Посижу один. После обеда еще раз схожу в управу. Дай бог, сегодня же все полностью уладим. А потом забегу еще раз на кладбище, попрощаюсь со своими и на вечернем автобусе уеду из Чагудая. Навсегда бы…

Квартира, в которой я вырос, казалась мне теперь совершенно чужой. После похорон мамы часть вещей раздал родственникам. Часть стояла в непривычном порядке. В похоронной суете здесь распоряжались другие люди — родственники, соседи. Они расставляли мебель, посуду так, как им казалось удобно. Все чужое, чужое…

Единственное, что оставалось в доме родным — это старая кожаная сумка с истершимся тиснением. Когда-то ее, как трофей, с войны принес дед. Не знаю, что в ней хранилось в Чагудае при его жизни. При моей она была семейным архивом.

Я достал сумку из шкафа. В маленьком отделении — свидетельства о рождении. Сложены по порядку и перетянуты резинкой:

«Родился Петр Парфенов…» — дед,

«Родилась Анастасия Комарова…» — бабка,

«Родился Иван Парфенов…» — отец,

«Родилась — Любовь Ромашова…» — мать,

«Родился Семен Парфенов…» — брат,

«Родился Николай Парфенов…» — я,

«Родилась Варвара Парфенова…» — сестра.

Тут же другой резинкой перетянуты свидетельства о смерти. Тоже по порядку:

«Свидетельство о смерти Петра Парфенова…»

«Свидетельства о смерти Анастасии Парфеновой…»

«Свидетельство о смерти Варвары Парфеновой…»

«Свидетельство о смерти Семена Парфенова…»

«Свидетельство о смерти Ивана Парфенова…»

«Свидетельство о смерти Любови Парфеновой…»

Я следующий — Николай Парфенов…

Похоронив столько близких, я уже давно не боялся смерти. Но умру только не здесь. Я не порадую Чагудай, не дамся ему. Нет.

В большом отделении сумки — другие документы: аттестаты, удостоверения, справки:

«… об окончании средней школы выдан Семену Ивановичу Парфенову…»

«Парфенову Ивану Петровичу присвоен 6 (шестой) разряд отливщика…»

«Настоящая справка выдана Л.А. Парфеновой в том, что она является матерью троих детей…»

И тут же в конвертике с надписью «Сема» пучок белесых волос. Это с его первой стрижки. В другом конверте три бирки из роддома: «С. Парфенов», «Н. Парфенов», «В. Парфенова». Я поискал еще конвертики, но ни моих, ни Вариных первых волосков почему-то не сохранилось.