Шрифт:
…«Правильно люди сказывают: не человек красит место, а место красит… или наоборот?»
Задав себе этот вопрос, Дмитрий Акимыч Ползунков остановился и повернулся спиной к ветру, чтобы немного передохнуть. Ветер дул тот самый, северо-западный, о котором предупреждали с утра по радио. Но градусов было, пожалуй что, не двадцать пять, а все тридцать. В такой лютый мороз лучше бы сидеть дома, в жарко натопленной горнице, и заниматься чем-нибудь по желанию: опять же слушатъ радио или заставить жену напечь блинов… Кстати, у Дмитрия Акимыча была полная возможность заниматься по желанию любым делом с тех пор, как он не числился больше председателем колхоза. Но дома не сиделось. Все хотелось доказать кому-то, что он прав, а все кругом виноватые. Что он обиженный, а все обидчики. И, наконец, что все здоровые, как бугаи, – вот пускай и ворочают! – а он хворый. А отчего хворый? Оттого, что погорел здоровьем на работе…
Вот именно для доказательства своей неспособности к труду по причине болезни, которую никак не распознают врачи, он и отправился в районную больницу, туда-сюда шесть километров, по тридцатиградусному морозу.
Теперь он возвращался из больницы домой, и у него было достаточно свободного времени, чтоб на досуге подумать и о Месте, и о человеке, и о том, что сказывают люди.
– Конечно, есть председатели и лучше. Он тебе и в газете, он тебе и депутат, он и мало что не святой. А есть и хуже меня грешного, однако никто их с места не сживает. Кому как повезет…
Сказав вслух эти слова, Ползунков оглянулся, хотя знал отлично, что во всем белом свете, как и на всем белом поле, где живой душой крутилась только поземка под ногами да над головой гудели провода, никто расслышать этих слов не мог.
С дороги он нарочно свернул на занесенную снегом стежку над оврагом. На дороге могли попасться конные попутчики, предложили бы: «Подвезем?» Это его-то, Ползункова, когда он совсем еще недавно катал по этой самой дороге и на беговых дрожках и на двуколке, запряженной вороным жеребцом, а последнее время так даже на… Эх, неохота вспоминать, растравлять раны.
Он нес в кармане пузырьки с лекарствами и не выбрасывал их в овраг только потому, что собирался поставить их у себя дома на подоконнике, чтобы все проходящие видели: Ползунков лечится. Зря лекарств не пропишут. Значит, действительно укатали сивку крутые горки, уж теперь ему не до работы. А может, и грехи его все были не от чего другого, как от болезни: и грубость, и превышение власти, и нерадивость… Очень просто – на нервной почве…
Впрочем, не очень-то верил Дмитрий Акимыч в то, что колхозники ему посочувствуют, увидев пузырьки на подоконнике. И не для сочувствия собирался он выставить их напоказ.
О том, какая у него хворь, он знал лучше всякого врача, но даже сейчас, один на один с самим собой, он не признался бы, что хворь его – злость, такая злость, что и сам себе не мил! А уж все остальные, начиная с нового председателя, – сгинь, пропади пропадом, никого не жалко. И от этой разъедающей его злости пошли другие, мелкие, но подлые недуги: и зависть, и обидчивость, и лживость. Да мало ли еще всяких душевных воспалений, нарывов и наростов, от которых нет житья ни себе, ни людям.
Самым главным возбудителем болезни была прилипшая, как репей к коровьему хвосту, кличка «бывший».
Не первый раз в жизни Ползункова снимали с должности. Но все как-то оборачивалось, что снимут и тут же куда-нибудь сунут. И он, как неуспевающий ребенок, которого сердобольные родители из одной школы переводят в другую, был уверен, что родители не откажутся от него, не бросят на произвол судьбы и Митюше все равно хорошо будет житься на белом свете.
А тут сняли… Да что уж там – сняли, прямо выгнали из председателей и никуда не пристроили. Как будто забыли про человека.
Сперва он держался гордо, с таким видом, как будто у него, Ползункова, вся жизнь еще впереди. И тут вдруг кто-то, он даже не припомнит кто, прилепил ему эту кличку. Сказано было: бывший председатель колхоза. А потом два последних слова отвалились и осталось одно: «бывший».
Казалось бы, чтоб скорей отделаться от скверной клички, надо пойти к новому председателю и сказать, как ни в чем не бывало: «А ну, чего нынче делать? Сбрую чинить или подмогнуть ремонтировать свинарник?» Но тут-то и навалились все хвори разом: и злость, и гордость, и обида.
А что, как новый председатель сам подойдет и спросит: «Не думаешь ли ты, Дмитрий Акимыч, поработать, навоз повозить или пошорничать, благо это твоя первоначальная специальность». И что ему тогда отвечать? Дескать, не желаю, считаю для себя низким?… Это подумать про себя можно, а говорить такие вещи вроде как бы не рекомендуется. А тогда что же? Фартук надеть и идти шорничать, так, что ли?
И чтоб всего это не случилось, Ползунков стал ходить по врачам, предоставляя им самим догадываться, какая именно у него хворь.
Он ходил по врачам, а за ним по пятам ходила окаянная кличка «бывший».
– Да ты понимаешь, что это такое значит? – не повышая голоса, – теперь уж он был не начальство! – однако со строгостью спросил он однажды у Андрея Федотова, подозревая, что не кто другой, как он, языкастый кузнец, пустил гулять по свету обидную кличку. Федотов равнодушно поглядел в сторону, но под равнодушием Ползунков сейчас же разгадал насмешку.
– Как не понимать. Бывший – стало быть, не сегодняшний, а вчерашний.
Ползункова так и тянуло сказать: «Дурак ты сегодняшний», и он некоторое время тому назад сказал бы это, не задумываясь, потому что запросто говаривал слова и похуже, но теперь он сдержался и только сокрушенно вздохнул.
– Э-эх, значит, которого человека с работы сняли, тот, стало быть, уже не человек, а бывший? Так по-твоему?
– Смотря как кто, – уклончиво ответил Федотов. – Если человек осознал, что в капитанах ему трудновато и что он очень просто может посадить корабль на мель, и он с охотой спускается поработать в машинное отделение, то он все равно имеет звание матрос, а никакой не бывший.
– Э-эх, – еще безнадежнее вздохнул Ползунков. – Да ты знаешь, кого тридцать с лишним лет тому назад бывшими людьми обзывали? Капиталистов, помещиков, буржуев! А ко мне разве этакая кличка подходит? К коренному крестьянскому сыну, к советскому колхознику?
Федотов тоже вздохнул, но не сокрушенно, а так, как вздыхают от скуки, и сказал:
– Коренной ты сын, это верно. А что колхозник ты, это неправильно. Бывший председатель – вот и все твое звание.
И крыть было нечем. И даже злость сорвать не на ком. Разве что дома, на жене? Но жена умела вовремя посочувствовать, а где надо – подлить масла в огонь.