Чтение онлайн

В пятьдесят лет человек влюбляется со множеством оговорок. Он не забывает, от чего он вынужден отказаться, и скептически относится к тому, что может приобрести. Он думает о том, что через десять лет ему будет шестьдесят. И понимает, что, если доживет до семидесяти и будет женат на женщине, которой всего сорок семь, вряд ли ему удастся умереть спокойно. Йенни было двадцать семь. Ее жизнерадостность и молодая сила, которые мне так нравились, уже сегодня были бы для меня обузой. Не следовало с ней сходиться, да, это было бы самое умное. Но, понимаешь, несколько лет назад я был намного моложе. В моем возрасте время летит быстро. Свои сорок пять лет я вспоминаю как молодость. Теперь я часто думаю о смерти, а совсем недавно, когда познакомился с Йенни, я еще не думал о ней.

Впрочем, дело не только в возрасте — я вернулся на родину, полный счастья и любопытства, и оказался очевидцем глубокого падения Норвегии. И сам тоже пережил там много тяжелого, встретил любовь. Не знаю, простишь ли ты мне, что это была не твоя мать, но тут я ничего не могу поделать. Ты еще узнаешь на опыте, что женщина, которая нравится, но которую не любишь, как страница в книге, — перелистнул, и нет ее. Когда человек любит, он на краю гибели.

Я полюбил Сусанну, она была женой поэта Гюннера Гюннерсена. Эта история сломила и его и меня. Второй раз я отправлялся за море с грузом несчастной любви, вдобавок к собственному возрасту и падению Норвегии; а можно сказать и так: с жизнью Гюннера на совести и с мыслью, что Сусанна торжествует, наконец-то всадив нож в сердце того, кого прежде любила. Я не прощу ни ей, ни себе, что мы оказались причиной его гибели, но устоять пород Сусанной я не мог. В ее устах все звучало так просто, так естественно, она-то знала, что лесть никогда не покажется мужчине слишком грубой. Пусть он даже кое-что заподозрит, все равно его будет распирать от гордости. Я не понимал, почему ей так легко, я верил, что она порвала с Гюннером. Какой идиот! Ей было так легко именно потому, что она предвидела катастрофу и заранее сладострастно ей радовалась. У меня есть наготове оправдание, но оно бледнеет и теряет всякий смысл при одном воспоминании о том, что мы натворили, что она натворила, играя мною, как марионеткой.

Кара поразила нас обоих. Не случись этой истории, я за время моего пребывания в Норвегии постарел бы, наверно, лет на пять, не больше. Я же постарел на все десять. А Сусанна? Она закаменела в истерии, как жена Лота, превратившаяся в соляной столп. Вообще-то, тут не нужны яркие образы и пышные слова. Если б я писал роман, я придумал бы такое название, чтоб уже в нем было слышно, как ключ поворачивается в замке.

В самый разгар несчастья, обрушившегося на Гюннера, мы еще пытались обвинять его в своих бедах! Вспоминая об этом здесь, вдалеке, я крепко зажмуриваю глаза, чтобы не видеть собственного позора. Меня мутит, когда я читаю о супружеской неверности. Никогда не разбивай чужую семью! Если почувствуешь, что это может случиться, помни: усилием воли всегда можно подавить любовь прежде, чем она пустит корни. И еще: женщина, которая раньше целиком принадлежала другому, может стать только наполовину твоей. Ты женишься одновременно и на ее муже, его тень всегда будет сидеть за твоим столом и лежать на краю вашего брачного ложа.

Сусанна сердилась и говорила, что на месте Гюннера она бы себя так не вела, забывая при этом, что он-то никогда не давал ей повода так себя вести.

Самое ужасное, что я до сих пор люблю ее, хотя вижу, что она сделала с Гюннером и до чего довела меня самого. Я благодарен Спасителю, что ребенка мне родила не та женщина, которую я люблю.

Сидя здесь, легко проповедовать нравственность. Я предупредил тебя, чтобы ты никогда не разбивал чужую семью, но ведь ты резонно можешь возразить, что и мне тоже не следовало этого делать.

Да, я разбил чужую семью. Я встретил в Сусанне Агнес. В присутствии Сусанны я чувствовал себя сильным и молодым. Легкое движение руки, выражение глаз — все это переносило меня на тридцать лет назад. Как жаль, что ты не слышал ее смеха. Агнес!

Нет, ты бы ничего не услыхал в ее смехе. Только я это слышал. Я слушал его, и мне казалось, что эхо наконец-то откликнулось. Как долго я ждал и вслушивался! Целых тридцать лет! И вот оно долетело до меня. Бывали минуть когда я верил в переселение душ. Но бывали и другие минуты, когда я уже ни о чем не думал — Сусанна и Агнес сливались воедино.

Я многое рассказал Сусанне, но об этом не обмолвился ни словом. Может, не был уверен, что она поймет, но скорей всего потому, что мне тогда не хотелось выставлять напоказ свои прежние переживания.

Мы с твоей матерью побывали на кладбище, она показала мне могилы моих родителей и сестры Марии. Сестра умерла, так и не выйдя замуж, ей было двадцать восемь лет. А я помню ее похожей на маленькую белоголовую болотную пушицу. Отец вставил в могильную плиту фотографию, за стеклом по лицу сестры сползали большие водяные капли, фотография плохо сохранилась, сморщилась и поблекла. И все-таки лицо было еще хорошо видно. Какая красивая. При виде испорченной фотографии, худого лица сестры, ее волос, вопросительного взгляда и печального рта у меня подступил комок к горлу. Мне показалось, что лицо ожило и на нем промелькнула счастливая и немного грустная улыбка. Вернулся домой, Юханнес?

Да, Юханнес Торсен вернулся домой, и глаза его увлажнились при виде родных могил.

Когда я теперь вспоминаю эти могилы, они лучше всех книг и речей убеждают меня, что Норвегия снова должна стать свободной.

Я постарался пройти мимо могилы Хенрика Рыжего, но не смог разглядеть ее среди разросшихся сорняков. Твоей матери я ничего не сказал про Агнес. У мужчин своя гордость. Я попросил старого Хартвига рассказать мне о местных жителях. Агнес, по его словам, была «старая карга», она жила с мужем и многочисленными детьми, — сколько их там у нее, этого Хартвиг не знал, — в ветхой хибарке, которую называли Аистовым гнездом.

Господи, сколько же было женщин, с которыми мне пришлось расстаться, по своей воле или нет, но все-таки расстаться.

Я долго сидел и смотрел на стенные часы, на длинную секундную стрелку, которая безмолвно описывает свои круги.

Грюе-Финнскуг, апрель 1939.

Сан-Франциско, ноябрь 1940.

Кое-что я изменяю, кое-что вычеркиваю или вписываю заново, — я сам себе хозяин, — но в основном все здесь останется в том виде, как я писал в Грюе-Финнскуг. Интересно, тебе ли принадлежит теперь этот домик? Если тебе, Джон, возьми туда эту книгу и прочти ее там! И, может быть, ты услышишь молодой смех твоей матери, увидишь ее улыбку сквозь дым моей трубки. А если увидишь и коренастого человека, который стоит и улыбается ей, знай — это твой отец. Я любил ее в ту весну, мне есть над чем поплакать. Стоя на дощатом полу в высоких кожаных сапогах, она сказала:

— Ох, сколько раз в жизни мы теряем даром те двадцать минут, пока варится картошка!

Тогда я подошел и поцеловал ее, это было в первый раз, и те двадцать минут, что варилась картошка, не пропали даром. Я пишу о Йенни и снова люблю ту чудесную женщину, которая стала твоей матерью, люблю светло и без всяких оговорок — это неопасно, нас разделяют океан и континент. Милая, милая моя Йенни!

Дорога от станции показалась мне тяжелой и длинной, мы шли три часа, потому что несли тяжелые рюкзаки. Кое-где на коровьих тропках, куда не попадало солнце, еще лежал снег, в лесу его было много. Березы напоминали обнаженных женщин, стоявших в снегу. Когда стемнело, я почувствовал, что, будь я один, на меня напал бы безотчетный лесной страх. Слишком долго я не был в Норвегии.

Как все-таки глупы бывают мужчины или они просто по-детски доверчивы? Во время подъема мы остановились передохнуть под высокими елями, Йенни сказала:

— Какой у тебя красивый голос.

Голос у меня самый обыкновенный, и, естественно, его никто никогда не хвалил. А ведь я долго ей верил.

Йенни несколько раз обгоняла меня, и мне нравилось смотреть на нее сзади, на ее сильную стройную фигуру в красном пальто — я помню то сытое, довольное чувство, с каким я смотрел на нее. Будто ждал награды за то, что сумел сдержаться и до сих пор не сделал ее своей.