Чтение онлайн

Возражений договор председателя с плотниками не вызвал, и так, видимо, в манере Ефима Осиповича, был с ходу решен большой и важный для жизни артели вопрос.

В колхозе даже забыли, сколько лет у них не было детских яслей. До школьного возраста все матери называли своих ребят «грудными» и почти не участвовали в общественных работах. Опять же по кратенькому докладу председателя правление поручило одной всеми уважаемой колхознице немедленно всех детей учесть, подобрать себе помощниц и ясли открыть.

Последовавший затем обычный разбор нескольких заявлений колхозников о их бытовых нуждах как будто исчерпывал повестку дня кратковременного заседания. Однако оказалось, что под самый его конец Евсюговым приноровлен был очень острый вопрос о трудовой дисциплине. Евсюгов даже встал, приступая к нему.

— Обсудить надо, товарищи, нашу заведующую молочной фермой Василису Трофимовну Вечеркину, — и он перевел суровый взгляд на женщину, навалившуюся всем корпусом на стол учетчицы.

Она не подняла низко опущенной над столом головы, повязанной клетчатым платком. Сидя вблизи нее, я еще раньше обратил внимание на странную одутловатость грубого лица этой женщины со сведенными к переносью зрачками, а особенно на ее осипший голос, когда она о чем-то переговаривалась с учетчицей. Во всем ее облике проступала какая-то ухарская натура, приглушенная только здесь, на заседании.

Ефим Осипович, между тем, ставил вопрос ребром:

— Что можно прямо сказать, касаясь этого человека? Не люблю я тех, кто хочет меня взять обманом! Затрачиваем мы на животноводство огромные средства. При требуемой дисциплине должна эта отрасль дать нам быстрый доход. Добыты соответствующие корма. А какая же колхозу от этого польза? Вот поглядите на эту дивограмму, которую специально агроном наш сделал, — и председатель указал на прикрепленный к стене график надоя молока по колхозу.

График представлял пилообразную кривую линию с еле выраженной тенденцией к повышению.

— Так вот, поглядим по этой дивограмме, какая есть заведующая Василиса Трофимовна: — продолжал Евсюгов. — Как видите, тянется черточка со среды всю неделю вверх и вверх. Это надой все повышается и повышается. Дошла черточка до воскресенья, и хоп! — полетела книзу. Воскресенье, понедельник, вторник — все летит и летит вниз. Вот пошла со среды черточка опять вверх, а с воскресенья снова хоп! И в третью неделю то же самое. Что же такое происходит на ферме? Посмотрим по дивограмме, что делала Василиса Трофимовна в субботу, накануне, как черточке нырнуть книзу. Варила Василиса Трофимовна бражку, пекла всякую стряпню, а вечером созвала своих доярок на вечерку. Скот же поручался малолетним девкам. Слывет Василиса Трофимовна в Федьковке первостепенной песенницей, к тому же задористо играет и на гармошке. Трясут они пляской избу целую ночь, прихватят и воскресенье. В понедельник опохмеляются, а во вторник у всех голова болит. И только со среды опомнятся, спохватятся скот кормить и поить. А в субботу опять же вечерка у какой-нибудь доярки, опять пляс да тряс. И так каждую неделю. Вот что показывает нам этот плакатик!

В полной тишине звучала в комнате эта бесхитростная, взволнованная речь председателя, а люди то и дело переводили взгляд от обличительной «дивограммы» к виновнице, ничком лежавшей на столе и не смевшей поднять головы.

Оторвав свой острый взгляд от графика и перекинув его на заведующего МТФ, Ефим Осипович продолжал:

— Давала ли ты, Василиса Трофимовна, мне обещание — пить последний раз, последний раз отугощать своих подружек? Давала! Раз обманула, два. Больше я верить тебе не могу, печенка не вынесет. — И, снова обратившись к народу, он с глубокой обидой сказал: — По достанным кормам мы уж тонну должны надаивать! А она?! — И, еще раз взглянув на Василису, разгневанно заключил: — Выпроводить такую надо с фермы! Пусть проветрится на поле!

Никто не заступился за Василису Вечеркину. Непрощаемая ее вина перед колхозом была доказана Ефимом Осиповичем со всей очевидностью. Не проронила слова в свое оправдание и она сама.

Заведующим МТФ решили поставить давнишнего работника колхоза — ветфельдшера Чеботарева. До войны он заведовал уже артельной фермой, и именно при нем колхоз экспонировал на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке высокие успехи своего животноводства. Вынужден был уйти с фермы Иван Романович из-за болезни. Скромно и немногословно вспомнив о лучших порядках на ферме, он, однако, напомнил правленцам о своем недуге.

Потеплевшим голосом Ефим Осипович ответил ему:

— Известно нам о вашей подержанности, Иван Романович. Но я думаю, товарищи, что мы сочувственно учтем его недомогание и не пожалеем, сколько там надо, средств подлечить Ивана Романыча. Он, безусловно, оправдает себя.

Я посмотрел на часы. Заседание длилось два часа пятнадцать минут. Я не помню случая, чтобы каким-либо колхозным правлением столько важных вопросов было рассмотрено за столь короткое время. Конечно, это было умение Ефима Осиповича без обиняков, просто и немногословно раскрыть суть решаемого вопроса и подвести людей к разумному его решению. Правда, простота выражений Евсюгова часто граничила с грубоватой примитивностью, но это была уже не вина его, а беда. И еще одно драгоценное качество в натуре Евсюгова, несомненно, помогало делу — его прямодушие. Оно шло от его открытого лица и взгляда, от той душевной непосредственности, с которой он подходил к любому вопросу. Не надо было гадать, что он о ком-либо думает или как относится к чему-либо, его лицо — открытая перед вами книга. Может, это является недостатком для человека, руководящего большим коллективом людей, и, возможно, такая прямолинейность даже повредит делу, но таков уж был Ефим Осипович Евсюгов. И вполне может быть, что кратковременная его работа в колхозах в какой-то степени прямо зависела от этого наивного, почти детского прямодушия. Бывает и так...

Из-за позднего времени или по какой-то другой причине Евсюгов решил не искать для меня квартиры и пригласил переночевать как-нибудь у него. Оказалось, что он и Петляев живут постояльцами в избушке у бабушки Катерины и спят на полатях. Для их семей квартир в Федьковке пока не выкраивается, и как выйти из этого трудного положения, председатель с заместителем пока не придумали. После скромного ужина оба они залезли на полати, а для меня бабушка Катерина постлала постель на голбчике.

Хотя я и проснулся очень рано, но Евсюгова и Петляева в избе уже не было.

— Да черти в кулачки еще не бьют, как они убегают, — объяснила бабушка Катерина. — У этого председателя жадность до работы невообразимая. Себе покою не знает и другим не дает. Только и ладит — а нельзя ли из чего еще какую выгоду получить.

— Чем же это плохо?

— А я и не сказала, что плохо. Только не каждому это по губе. Тут десять председателей перебывало. Один учил, другой переучивал, третий выправлял, четвертый сам выправиться не мог, а пятый — расплетай мочало, начинай сначала. Так колесом и шло. А народ-то и вконец охладел к артельной работе. Вот поди-ка, втолкуй обленившемуся человеку работушку полюбить. Крутенько берется Ефим Осипыч, только боюсь — не укатали бы сивку крутые горки.

Когда бабушка Катерина брала с окна у стола солонку, угощая меня запашистой печеной картошкой, я увидел на подоконнике за занавеской две пустые поллитровки и третью недопитую. Спросил бабушку.

— Это кто же у вас увлекается?

— Ой, да чего-то опять Петляев уж который день прикладывается. Он ведь запойный. Через это и в Коптяевой с председателей-то слетел. Приставили вот к Ефиму Осипычу на исправление, как не падок он на это зелье-то, так не знаю, кто кого пересилит?

Новыми любопытными гранями повертывалась ко мне фигура федьковского председателя с его заместителем, но как ни интересно было для меня продолжать разговор с добросердечной бабушкой Катериной, однако надо было торопиться в контору. Твердо уговорились мы с Евсюговым перед сном: с утра объехать с ним артельное хозяйство и посмотреть, как приступят в бригадах и на ферме к выполнению принятых правлением важных решений. Но, как объяснил мне Евсюгов, когда я пришел в контору, они с Петляевым еще на полатях ночью договорились не проверять, а организовать выполнение решений правления, ввиду их чрезвычайности, и потому встали и уехали еще до рассвета. Меня они решили, как гостя, за очень ранним часом не будить, и мне осталось только подосадовать на себя, что я не слышал, как они перешагивали через меня, слезая с полатей.