Чтение онлайн

— Борова-то закололи, а нам только вот и остались эти кусочки? — недовольно тыкала она в свиную окороковую ляжку килограммов на десять. — И масла со сметаной маловато, — с недовольством двинула она объемистый берестяной туес. — Растолкал всю скотину, а нам что достается — одна приглядочка? Я вот соберусь да нагряну на вас там в Берестянах-то!

— Вот, вот. Давай нагрянь, — только и нашелся ответить обиженный старик.

Сын примиряюще сказал:

— Да хватит вам всего, мамаша. Всегда можете, что надо, и на рынке купить, в магазинах.

— Иди-ка купи! Ноженьки гудят, как набегаешься да в очередях настоишься. А дойдет черед и взять нечего: то постнятина синющая, а то и вовсе кости одни. Зло берет! Лешак их знает, этих колхозников, чего они там и растят. Ни мяса, ни молока!

Евлампий Назарович и вовсе онемел, услышав подобную критику от потомственной колхозницы.

Из крайней растерянности выручил отца Герасим:

— Ты, батя, не обращай внимания, — сказал он, смеясь, легонько повернул отца к выходу из кухни. — Здешним хозяйкам угодить трудно. Пойдем, посмотришь жилье наше.

Квартира Герасима оказалась обширной. В четырех ее комнатах расположены были: столовая, детская для сына и бабушки, спальня и просторная Герасимова мастерская, не считая прихожей, кухни и прочих помещений. Обставлены были комнаты темной чинаровой мебелью, устланы ковровыми дорожками, а спальная — во всю комнату китайским ковром. Каждый из живущих тут внес в эту обстановку какое-то свое, присущее ему представление о красоте и уюте. Густота картин и рисунков на стенах комнат и даже в прихожей и кухне шла, конечно, от художнической натуры и профессии хозяина.

Всяческие безделушки на трельяже, серванте и полочках по стенам были, вероятно, увлечением хозяйки и, несомненно, ее же увлечением было множество ярко цветных изящных кукол, расставленных и рассаженных по подоконникам, тахте и креслам.

Дала волю своему пристрастию и Дарья Архиповна — во всех комнатах было множество цветов в горшках, а на окне в кухне со всей откровенностью и наивностью красовались самые любимые бабушкины цветочки — груша и герань.

Евлампия Назаровича, прожившего всю жизнь под родительскими полатями, около грузной, в пол-избы печи, в тихом уюте своей горенки, устланной пестрыми домоткаными половиками, глубоко поразила непривычная обстановка и просторность сыновней квартиры. Изумленно оглядывая комнаты, он не переставал восторгаться:

— Ох, и роскошество! Ну же и удобность какая! Какая приспособленность! И когда это, Гераська, ты разбогатеть успел? А полы-то этак баско расписаны сам, что ли?

— Это рисунчатый линолеум такой продается. Ну и настилается.

— Хэ-хэ! Вроде, значит, наших половиков. Хэ! Выдумка!

В детской комнате, окрашенной в желтоватый золотистый цвет, с широким бордюром, разрисованным различными зверюшками, дед снова встретился с внуком. Он сидел на ковре в окружении ярких разноцветных игрушек.

Дед спохватился и полез в карман, где у него были припасены гостинцы и для Егорушки — купленные на вокзале три розовых пряника. Пряники в кармане пообвалялись несколько в махорке, и Евлампий Назарович, прежде чем подать внуку, ошмыгнул их рукой. Молодая сношка сидела около ребенка на низеньком стулике с выражением ужаса на лице, и в тот миг, когда дедушка протянул их внуку, схватила ребенка и выбежала из комнаты, прошипев мужу:

— Проветри комнату!

Евлампий Назарович, оставшийся с пряниками в руках, в крайнем недоумении спросил сына, открывавшего форточку:

— Чего это она у тебя такая сполошная? Нате — фыркнула и внучка утащила.

Герасим смущенно сказал:

— Ну, Знаешь, боятся они всякой инфекции, зараза какая чтобы к ребенку не попала.

— Да какая зараза, когда я их вот только на вокзале купил? И ничем они таким отвратным не воняют, — понюхал старик пряники, — чтобы избу еще проветривать.

— Это, батя, она не от пряников. — И стеснительно объяснил: — Возишься ты с лошадьми, со скотом, ну и попахивает, конечно.

— Да что она прынцесса, что ли, у тебя?

— Какая принцесса? Городская, здешняя. К деревне непривычная.

И чтобы уйти от неприятного разговора, позвал отца:

— Пойдем лучше ко мне в мастерскую. Там и покурить можно.

Отец отметил мысленно для себя: «Гляжу я, сынок, держит тебя баба в строгости». Шелохнулось в душе старика чувство обиды на сноху: «Ишь ты, как приняла — ни здравствуй, ни милости просим. А к Егорке и не подпускает. Фордыбачка и все тут».

Однако обида тотчас покинула Евлампия Назаровича, как только он переступил порог Герасимовой мастерской. Это была просторная светлая комната, где прежде всего бросались в глаза развешанные по стенам и приставленные к ним картины, стоявший посреди комнаты мольберт с большим начатым полотном. Одну стену занимал широкий стеллаж, уставленный всевозможной домашней утварью вперемежку с разноцветными вазами и кувшинами, гипсовыми фигурками и цветными ларцами, кусками уральской яшмы и друзами сверкающего хрусталя.

— К чему это у тебя тут всякая всячина насобирана? — удивился отец.

— Нужна бывает, когда какую-нибудь картину пишешь.

— О! Гляди-ка у тебя и лапти есть! — обрадованно поразился Евлампий Назарович.

— А вот обожди, я покажу тебе эти лапти и на картине.

Отец обратил свой взгляд на стену, увешанную картинами, и на первой же, со щемящим теплым чувством в груди, увидел родные берестянские места.

— Гераська! Так это же наш «Каменный ключик»!

— Он самый.

— Родничок-то так и играет. Вода в нем холодающая.

— Как попьешь, зубы ломит. Люблю я это место.

Обозревая картины, отец обрадованно узнавал с детства знакомые родные поля, плотик под вербой на Берестянке, выгон с пасущимися телятами. А перед одной картиной прямо-таки обомлел от восторга:

— Ха-ха-ха! Так это же наши старики у пожарки тары-бары разводят! Хы-хы! Другое правленце! А этот в малахае-то обязательно дедко Петро. Ха-ха-ха! Ты, Гераська, эту картину непременно мне отдай!