Чтение онлайн

В правлении колхоза на возражение председателя Лубнякова, что в посевную не время разъезжать по гостям, Евлампий Назарович категорически заявил:

— Я, Евксентий Иванович, за свою жизню и работу в колхозе столько земли и навоза перебуровил, и заметь — безо всякого ремонту, что не каждому экскаватору столь достается. У меня сейчас такой момент в жизни припер, которому надо дать окончательное разрешение. Так вот нукай и тпрукай завтра сам, а ежели куда не успеешь — беды большой не случится.

На другой день, приодевшись в Герасимовы рубаху и штаны и прочую немудреную, но починенную одежонку, навьючив на себя котомки и пестери, Евлампий Назарович отбыл из родных Берестян.

По своему местоположению Берестяны тяготели больше к Ирбиту и Тюмени. Туда чаще всего и ездили берестянцы по своим делам. В областном же городе, как помнится Евлампию Назаровичу, был он после солдатчины не больше двух-трех раз, да и то в двадцатые годы с хлопотами по организации первой берестянской артели. А со всякой продажей ездила Дарья, но и она редко бывала на областном рынке из-за дальней и дорогой дороги. И, конечно, сколько ни был занят сейчас старик своими мыслями о встрече с Герасимом и своей старухой, а не могли его не заинтересовать перемены, что произошли за такой долгий срок в родных краях.

То и дело прилипал он к окну, глазея на новые поселки, на проплывавшие мимо заводы, на стройки, встававшие из-за леса, на каменные дороги.

— Гляди-ка ты — сколько нагородили, понастроили! — поражался он. — И когда это успели?

— Темпы, дедушка, темпы! — задорно отозвался моложавый, крупнотелый, чисто выбритый сосед, попыхивавший ароматной сигаретой.

— В наши бы Берестяны такие темпы, — сожалеюще вздохнул Евлампий Назарович и снова с любопытством обратил свой взгляд в окно, за которым загрохотал встречный поезд с платформами, груженными штабелями золотящихся бревен, новыми зелененькими грузовиками, какими-то огромными железными фермами и опять штабелями пиленого леса.

Своего областного города Евлампий Назарович не узнал. По просторным озелененным улицам, залитым асфальтом, встречными потоками неслись самые разнообразные автомашины, трамваи и троллейбусы. Появилось множество светлых, высоких, многооконных домов, тут и там шло строительство новых зданий, над которыми двигались могучие железные руки строительных кранов. Несчетное количество магазинов сверкало огромными витринами, уставленными всевозможными товарами. Вся эта яркая и шумная картина города и невообразимое многолюдство на его улицах поразили берестянского жителя до немой растерянности.

Если бы Евлампий Назарович сел на трамвай или троллейбус, они бы за несколько минут домчали его до дома, где проживал Герасим. Но старик, дивясь и любуясь городом, шел пешочком, спрашивая время от времени прохожих — как ему добраться до «Научного городка». Добрел он до Герасимова дома со своей котомкой и пестерями, порядком упарившись.

Прежде чем войти в подъезд, где находилась квартира сына, Евлампий Назарович остановился передохнуть, снял картуз и, достав из кармана тряпицу, стал утирать вспотевшее лицо и шею.

Из подъездов больших домов, окружавших просторный двор, то выходили, то входили в них люди, из открытых окон звучали то музыка, то песни.

Обозревая непривычную жизнь городского двора, Евлампий Назарович удивлялся:

— Вот же, черти! Понастроили себе какие муравейники! И каждый свою дыру знает.

Он уже собрался идти, как из подъезда выскочила торопливо женщина с большой сумкой в руке. И как только глянул на нее Евлампий, так и оторопел.

— Это как же ты... старая дура, тут оказалась?

— Ой, батюшки!.. Что же это такое? Да нешто ты это, Евлампий? Ой, ой! Господи! Как же это тебя лешак принес? — Дарья, заплакав, упала на грудь обескураженного мужа.

Проворно прихватив его пестери, она увлекла Евлампия в подъезд и, еще не переступив порога квартиры, закричала:

— Герасим! Алевтина! Отец приехал!

Появившийся в дверях коридора рослый, крепкий парень в безпоясной светлой рубахе с закатанными по локоть рукавами на мгновение остановился, не веря глазам. В следующее мгновение отец уже кряхтел в объятиях сына.

— Тебя бы к нам ободья гнуть! — придушенно говорил отец.

Из двери комнаты с удивлением и любопытством оглядывала гостя молодая женщина с ребенком на руках, в которой Евлампий Назарович по «парнишечьему шпыну» волос угадал, что это и есть его сношка, а ребенок — внучек Егорушка. Свекор степенно подошел к снохе:

— Здравствуйте... — не знаю добром-то, как вас звать-величать. А с этим внучонком Егорушкой, — дедушка щекотнул его пальцами по животику, — я еще по карточке знакомство поимел.

Ребенок боязливо отклонился от бородатого и косматого деда и, вдруг взревев, спрятал голову за плечо матери. Дедушка ласково погладил внука по спине:

— Ну, ну... Мы еще, Егорушка, с тобой спознаемся.

Сноха с недовольством взглянула на свекра и, ничего ему не сказав, ушла успокаивать ребенка, а Евлампий Назарович, оглядев еще раз сына, довольно сказала

— Ну, а ты, Гераська, в доброго бугая вымахал!

Герасим засмеялся:

— Скажешь тоже, батя, — в бугая. Проходи-ка в комнаты.

Евлампий Назарович покосился на свою старуху. От природы коренастенькая, ширококостная, она еще больше раздалась, раздобрела на сыновних хлебах. Одетая в шерстяную вязаную кофту, с округлым полным лицом, пухлыми короткопалыми руками, она была, словно бы, и та Дарья, что уехала из Берестян и какая-то другая, успокоенно повеселевшая, говорливая и суетливая.

«Ишь ты, как наловчилась тараторить и руками-то петлять», — удивился Евлампий Назарович.

Ни старуха, ни сын не поблагодарили его за гостинцы, а Дарья даже попеняла: