Чтение онлайн

Не так ли поступают большевики, составив на бумаге план, которому отныне должны следовать люди, своевольно родившиеся в этой стране? И, лишив народ свободы устройства собственной жизни, как дети сердятся, если обстоятельства выходят из-под их контроля.

Какое счастье, что меня никогда не привлекала такая власть над божьими созданиями! Нет, никогда я не стану большевиком. Муравьи могут спать спокойно.

* * *

Но все кончается, подошел к концу и мой "творческий отпуск". Первым, восемнадцатого марта, нарушил мое уединение, естественно, товарищ А… Он ввалился в мой кабинет, буквально задыхаясь от страха. Как мимолетно время, мы не виделись полтора месяца, а словно пятнадцать минут прошло!

Товарищу А. потребовалось не менее трех минут, чтобы членораздельно сообщить о чрезвычайном происшествии, без сомнения, касающегося нашей затеи с оживлением.

— Я, Григорий, как узнал, сразу побежал к тебе. Вчера в четыре часа дня злоумышленник совершил покушение на Владимира Ильича Ленина…

— Вообще-то, Владимир Ильич Ленин умер десять лет тому назад, искренне удивился я.

— А врагам неймется! По наущению вражеских разведок недораскулаченный кулацкий прихвостень ворвался в Мавзолей и, вытащив обрез, бросился к Ильичу… А ведь это кто-то из наших его подговорил! Кто-то свой, из допущенных к материалам, решил пресечь нашу попытку оживления. Это не ты, случайно?

— Нет, не я.

— И не я… Но кто же, кто?

— Говорите, крестьянин стрелял в Ленина?

— Ему не дали, набросились на него, помешали… А потом враг ползучий застрелился из того же обреза, который хотел поднять на вождя!

— Не думаю, что это серьезно. Совпадение.

— А то, что асфальт на площади Дзержинского растрескался — тоже совпадение! Может, ОГПУ со дня на день пучина земная проглотит? Тоже совпадение?

— Об этом я слышал, но, говорят, что все дело в том, что тоннель для метро стали прокладывать слишком близко к поверхности.

— Это же объяснение, официальное объяснение… А что там на самом деле происходит, никто не знает.

— Не следует раньше времени паниковать, вот приедет Нил с образцами, тогда и поговорим.

— А он уже приехал. Вчера. Сегодня должен к тебе явиться.

— Так у нас сегодня праздник! Хорошо!

— Не знаю, не знаю…, — с недоверием проговорил товарищ А., покидая мой кабинет.

* * *

Нил не заставил себя ждать. Я от души обрадовался его возвращению, мне не хватало наших бесед на отвлеченные научные темы. Но сам Нил явно не испытывал удовольствия от нашей встречи, и поглядывал на меня неприязненно и отчужденно.

— Привет! Как дела в Европе? — спросил я на всякий случай.

— Дела плохие, Григорий Леонтьевич. В Европе фашизм! — ответил Нил с вызовом.

— Как съездил?

Он горько усмехнулся.

— Может быть, я напишу об этом книгу. Приключений было хоть отбавляй. Получится настоящий авантюрный роман. Смешной, очень смешной.

— Хорошо, что ты вернулся.

— Мне надо было вернуться, во что бы то ни стало.

— Личные дела?

— Нет, наш с вами проект.

— Не понял.

— Я узнал, КОГО вы хотите оживить. Теперь хочу разубедить вас. Не делайте этого, Григорий Леонтьевич!

Я расхохотался.

— Уж не думаешь ли ты, что я тайный большевик?

— Но вы можете не знать, что это за человек. Это по его указанию была развязана гражданская война, люди для него — хлам, муравьи. Ради идеи он наступал своим башмаком на любого.

— Я согласен с тобой, человек, развязавший в своем отечестве гражданскую войну — преступник. Но для беспокойства нет оснований, ситуация под контролем.

И я рассказал ему о своих встречах с Дзержинским. Нил немного успокоился, даже пробовал шутить. Нам показалось забавным, что до сих пор непонятно, с кем конкретно решил расквитаться дух великого чекиста. Но вскоре Нил опять загрустил.

— Но кто бы ни победил во всей этой истории, нам все равно будет плохо? Ведь так? И потом — есть вещи, которые лучше не трогать, даже когда риск минимальный.

— Поживем — увидим.

Он ушел. А я поблагодарил Бога, что остались еще у нас в стране люди, которые принимают какие-то вещи близко к сердцу. Команда Горького, которая взяла на себя непосильную задачу воспитания из зародышевых организмов идеальных людей, как раз эту способность ненавидела больше всего — по их представлениям чувства людей должны возникать, развиваться и исчезать только по специальным командам из центра. Дурацкая идея.

Неожиданно в дальнем углу привычно застучало, появилось знакомое свечение и, наконец, передо мной во всей красе появился дух Дзержинского. Он был обеспокоен.

— Наше дело повисло на ниточке, Григорий. Боюсь, что нам не удастся набрать семь человек от всего сердца верующих в оживление. Твой Нил оказался слабым звеном. Но у нас есть еще время — ищи!

Он растаял. А я нехорошо выругался.

* * *

Хорошенькое положение, нечего сказать! Самое обидное, что Нил прав. Прав во всем. Его доводы невозможно оспорить. Я могу только согласиться с ними или предложить участие в той рискованной и совершенно не азартной игре, которую я вынужден вести. Очень хотелось бы верить, что мой расчет точен.

В дверь тихонько постучали, а потом скрипнула дверь, и в образовавшуюся щель просунулась широко улыбающаяся голова полковника Роббинса.

— Приветствую вас, — заявила голова, после чего полковник проник ко мне в кабинет всем своим не худым телом и стал с интересом осматриваться.

Бесподобная способность проникать в самые тщательно охраняемые кабинеты Кремля, которую раз за разом демонстрировал американский полковник, меня откровенно умиляла.

— Хотите задать вопрос? — спросил я, чтобы поддержать разговор и привлечь несколько рассеянное внимание полковника к своей скромной персоне.

— Вы не любите антиквариат? — удивленно и, как мне показалось, несколько разочаровано спросил он, закончив осмотр помещения.

— Мой образ жизни оставляет слишком мало времени для наслаждения видом прекрасных побрякушек, — дипломатично изрек я.

— А вот мне очень нравятся, как это вы сказали, побрякушки. Например, от Фаберже.

Он сделал глубокомысленную паузу. Я редко поддаюсь внушению, но сейчас, если бы у меня имелось что-нибудь антикварное, я бы безропотно отдал все полковнику. И еще бы попросил его принять. Мне показалось, что атмосфера моего кабинета наполнилась чем-то странным, неподвластным разуму. И это что-то ясно указывало мне, что я должен американцу и долг свой не отдаю только потому, что нахал и мерзавец. Мне стало стыдно.