Брожение
Шрифт:
— Почему понемногу? Закажи настоящее приданое, такое, какое хочешь, чтобы потом не стыдиться перед людьми, хватит у нас на все. Я думаю, что в Кельцах многого не достанешь, поезжай в Варшаву. Я читал объявления, сейчас покажу тебе. — Он вынул из письменного стола несколько проспектов различных фирм. — Летом я просматривал их, погляди — вот перечни. — Он сел с ней рядом и принялся читать листы, подчеркнутые красным карандашом; там было перечислено все, даже мелочи. Янку так растрогало это доказательство любви, что у нее на глаза навернулись слезы.
— Ах, какой ты добрый, отец, какой добрый! — забормотала Янка в волнении, целуя ему руку.
— Перестань, или я уйду, ей-богу уйду! — крикнул Орловский и большими шагами принялся ходить по комнате; он подергивал плечами, кусал кончик бороды, но глаза его излучали удивительную радость. Янка сидела с проспектом в руках и полными слез глазами наблюдала за отцом. Временами он подходил к ней, брал в руки ее голову, целовал в лоб и бормотал:
— Янка! Ох, Янка! Все это мелочи! Главное… — И он ходил снова и снова, счастливый, уверенный, что она уже решила выйти за Гжесикевича.
Он дал ей тысячу рублей и, усадив на другой день в вагон, велел не скупиться и покупать все самое лучшее.
Янка знала, почему отец такой щедрый и счастливый, но не пыталась вывести его из заблуждения, хотя в душе и упрекала себя: как-никак, она все-таки обманула его. Янка решила сказать ему всю правду только в минуту отъезда, чтобы тотчас же уехать и не дать ему времени опомниться. Она боялась и скрывала свой страх где-то в глубине сердца, но решающая минута приближалась, и сердце холодело от недоброго предчувствия.
XVIII
Она думала об этом всю дорогу. Отправившаяся вместе с ней Залеская тоже была в каком-то странном настроении: глаза красные от слез, лицо усталое, она едва отвечала на вопросы. И только в Кельцах, в магазинах, роясь в разных мелочах женского туалета, Залеская немного оживилась, забыв о своих печалях. Она без конца сравнивала фасоны, расцветки, стараясь продлить удовольствие. Но Янка решала быстро, не задумываясь.
— Подождите, выберем еще, панна Янина! — твердила Залеская, любуясь каждой вещью.
— Беру, заверните! — нетерпеливо отвечала Янка.
— Помедленнее, не так быстро, надо все хорошенько осмотреть! — с сожалением говорила Залеская и с упоением по локоть погружала руки в кружева, шелк, любовалась даже полотном; она буквально потеряла голову, рассматривала ткани на свет, накидывала их на себя, смотрелась в зеркало, спрашивала всех — к лицу ли ей. Она заметно погрустнела, когда были сделаны покупки.
Янка устала, измучилась, а Залеская дрожала, как в лихорадке.
До отхода поезда оставалось еще около двух часов, и Янка предложила пойти пообедать в гостиницу. Залеская бурно запротестовала:
— Неудобно! Как же так, две молодые женщины — и пойдут одни в ресторан, нельзя. Что о нас подумают?
— Что нам хочется есть и что мы пришли пообедать, — ответила Янка с раздражением.
— Я ни за что на свете не пойду без мужчины в ресторан.
— Ну, тогда пойдем в кондитерскую пить кофе с пирожными!
Вошли в кондитерскую на рыночной площади и сели в уголке, вдали от окна.
Вдруг Янка заметила у двери огромную красную афишу, извещающую о том, что драматическая труппа Цабинского дает сегодня «Родину» Зудермана с панной Майковской в роли Магды.
Смущенная и растерянная, Янка с удивлением уставилась на афишу. Она протерла глаза: ей показалось, что это ошибка, галлюцинация; но нет, афиша ярко-красным пятном вырисовывалась на черном фоне двери. Она окинула взглядом кондитерскую, пораженная и в то же время напуганная.
За круглым мраморным столиком у окна, выходившего на площадь, сидели несколько человек. Присмотревшись, Янка узнала Цабинскую — жену директора театра, в котором играла летом. Цабинская сидела задумавшись, глядя в окно; время от времени она бросала взгляд на тетрадь, которую держала в руке, отпивала глоток какао из стоявшей перед ней чашки и снова устремляла взор на улицу.
Янка ощутила в сердце прилив теплоты.
Напротив Цабинской сидел в небрежной позе худощавый актер с красивым, умным лицом; его голубые глаза рассеянно блуждали по кондитерской.
«Песь!» — подумала Янка, все более удивляясь. Она узнала его, это был актер, игравший характерные роли; он был талантлив, вдумчив и считался в театре оригиналом. Рядом с ним сидела немолодая накрашенная женщина, одетая с чисто артистической элегантностью.
Янка не находила себе места, сердце сильно забилось, и ее охватило такое волнение, что она уже не слышала щебетания Залеской.
«Вся труппа! Моя труппа! Майковская на афише! А здесь Цабинская, Росинская, Песь!» — подумала Янка с внезапным приливом радости. Она забыла о всех своих несчастьях, причиной которых были именно эти люди, забыла о ненависти, которую питала к ним. Ей захотелось поговорить с ними, увидеть их вблизи, подышать воздухом того мира, который, несмотря на все выстраданное, показался ей в эту минуту ослепительным, чудным видением. Она хотела встать, но силы ей изменили — ее охватил трепет, как во время первого выхода на сцену; она только крикнула мальчику, чтобы тот подал ей афишу.
Янка торопливо пробежала ее глазами.
«Все мои, все, лишь несколько новых имен!» И при каждой фамилии в памяти всплывали лица, эпизоды из жизни, звучал чей-нибудь голос, и ей сразу вспоминался весь человек.
«Пан Недельский!» Эту фамилию пришлось прочитать несколько раз, прежде чем она поняла, кто это! Только тогда она пришла в себя. «И он здесь! Он!» Сердце сжалось от леденящего озноба.
Актеры обратили внимание на женщину, читавшую афишу, — кондитерская в этот час была почти пуста. Цабинская лениво повернула голову, но, узнав Янку, выронила тетрадь, отставила в сторону чашку и с протянутыми руками, с жестом леди Макбет направилась к ней.