Чтение онлайн

Перестрелять всех он попросту не сможет: это привлечёт внимание, да и патронов не хватит. Затопить «Лёвшино» он тоже не сумеет. Но сумеет сжечь. Пожар на пароходе — дело нередкое, особенно когда вокруг разлита нефть, а машину никто не догадался погасить. Если «Лёвшино» загорится, то люди в кубрике буксира погибнут, а груз, скорее всего, не пострадает.

Роман направился в каптёрку боцмана. Жестяной бидон — в нём фунтов десять керосина. Ворох промасленной ветоши. Нефть не загорится сама по себе. Легко воспламеняются нефтяные пары, а нефть требуется разогреть, но, разлитая по воде, она от воды и охлаждается. Необходим плавучий костёр. Роман помнил, как прошлым летом на борту «Русла» Мамедов объяснял ему эти тонкости, а неподалёку от них горела баржа Иннокентия Стахеева.

В коридоре Роман открыл техническую дверцу в стене колёсного кожуха и выглянул внутрь гребного колеса. Полумрак, толстые железные дуги, тяги, рычаги, шарниры, эксцентрики, заклёпки, плицы… Колесо было погружено в толстый слой нефти, приплывшей сюда от повреждённой нефтеперекачки.

Роман щедро облил ветошь керосином и пропихнул весь ворох в дверцу. Лёгкие тряпки упали возле обода колеса на поверхность нефти как на землю. Соблюдая предосторожность, Роман зажёг серную спичку и бросил вниз. Ветошь ярко полыхнула, осветив колёсный кожух изнутри, точно свод камина. Дальше огонь уже сам разбежится по нефтяной луже…

Главное теперь — чтобы никто на судах в затоне не заметил поджигателя.

Роман быстро вышел на правый борт буксира, перекинул трап на близкий нос парохода «Скобелев», перебрался на пароход и сбросил трап в воду. По галерее обогнул надстройку и сквозь багажный отсек выскочил к сходне. Если кто и увидел его, то он был на «Скобелеве», а не на «Лёвшине».

Он двинулся вверх на берег к белым башням резервуаров. На полпути он услышал гудок. В затоне вахтенный какого-то судна заметил дым, что повалил из-под колёсного кожуха «Лёвшина», и тотчас поднял тревогу. Что ж, всё как положено. Хотя для большого пожара разлитой нефти ещё не хватит. Нужна подпитка от основных запасов. Роман и это предусмотрел.

У караулки под громадой большого бака взволнованно топтался сторож.

— Вот беда-то, Роман Андреич!.. — растерянно охал он.

Горецкого — представителя «Шелля» — в Нобелевском городке знали все.

— Иди сообщи Викфорсу! — приказал Роман.

Сторож поспешил к домикам городка.

Роман нырнул в караулку. Для предотвращения взрыва все резервуары были оборудованы трубами аварийного сброса нефти в затон; чтобы не было соблазна воровать нефть, стравливая её потихоньку, горловины труб уходили под воду. Значит, вряд ли кто сразу поймёт, что пожар в затоне разрастается от поступления нефти из гигантского бака. Роман с трудом повернул стальной штурвал, поднимая в трубе тяжёлую задвижку клинкета. Нефть пошла в трубу.

Дело сделано.

Роман стоял возле караулки и смотрел на пожар. Дымно-огненное озеро медленно и грозно расширялось, выползая к середине затона, и выпускало длинные щупальца. Затон заволакивало чёрной мглой, в ней метались чайки. С одних пароходов люди по трапам бежали на берег, на других пароходах — где машины были под парами — команды надеялись спасти свои суда и выбирали якоря; колёса начинали крутиться, и пароходы трогались с места. «Лёвшино» горел левым бортом. Рядом языки пламени лизали второй бак погибшей нефтеперекачки — тот, который ещё высовывался из воды. В Нобелевском городке звенел тревожный колокол. На стрелковых позициях пулемётчики и артиллеристы вылезли на брустверы, сооружённые из мешков с песком, и потрясённо наблюдали за бедствием. Роман с содроганием подумал, что там, в разрастающемся хаосе пламени, железа и воды, затерялась Катя. Да, она умрёт. Умрёт мучительной смертью… Увы, Катя встала у него на пути, а этого делать нельзя: чужое противодействие превращает его в титана. Он сшибает любые преграды и способен на страшные вещи. С каким-то отстранённым уважением он ощущал тяжесть своих рук и сложность своей натуры. Несчастной Кате Якутовой не дано понимать таких людей, как он, поэтому Катя и обречена… Его поняла бы Ляля Рейснер. Ляля оценила бы его жадность к жизни, дерзость его замысла и даже чудовищность того, что он делает. Но Лялю он упустил, и никогда уже не встретит снова…

Из мрачного и горького упоения Романа вывел грохот: взорвался второй бак нефтеперекачки. Над затоном, бурля, взлетел клуб огня и дыма. И Роман, очнувшись, увидел, что с берега на «Лёвшино» карабкается какой-то человек.

Чёрт возьми! Он, Роман Горецкий, не вернулся на свой бронепароход, и честный Петька Федосьев, заметив дым, бросился выручать товарища.

На восемнадцать человек команды в тесной железной коробке кубрика не хватало воздуха, а разбить маленькие толстые иллюминаторы правого борта никак не получалось: не было ничего подходящего — ни лома, ни молотка. В иллюминаторах левого борта, как в линзах, полыхало чёрно-рыжее пламя, и на низком ржавом потолке между бимсами шевелились багровые отсветы.

— Господи, как в бане… — простонал Митька Ошмарин, сползая на стлань.

Сиваков и Девяткин уже бессильно распластались по стлани, но больше никто не хотел валяться на грязном полу. Умирать — так по-людски. Команда сидела и лежала на нижних ярусах двухэтажных коек.

— Падлы колчаковские… — выдохнул Подколзин, стаскивая робу. — Что ж я, остолоп, в декабре с мотовилихинцами не ушёл?..

— Ежели бы зимой вас, красножопых, добили всех до конца, так сейчас бы не мучились… — с ненавистью прохрипел в ответ матрос Колупаев. — Хотел я тебя подстрелить, когда мы балтийцев истребляли, да пожалел…

— Ну-ка заткнитесь! — устало, но властно приказал им Иван Диодорыч. — Нету на борту ни белых, ни большевиков.

— Какого же хрена тогда подыхаем? — не унялся упрямый и злой Колупаев.

Иван Диодорыч промолчал.

— Потому что мы — как пароход, — вдруг ответил Осип Саныч Прокофьев.

Маленький, лысенький, в железных очках, он аккуратно сидел на нарах в глубине, будто ребёнок, который послушно дожидается маму. Без своей огромной и сложной машины он казался ненужным и бесполезным. Но все на «Лёвшине» знали, что незаметный Осип Саныч и есть сила его машины.

Алёшка и Мамедов привалились спинами к борту.

— Потэрпы, Альоша, — негромко сказал Мамедов. — Вырвэмса… Нас с тобой уже запыралы в барже, толко там прохладнэе было…

Алёшка улыбнулся. От раскалённой духоты в глазах у него плыли бурые пятна, сознание было мутным, но страха он не испытывал. Дядя Хамзат здесь, дядя Ваня здесь, все здесь, значит, не может случиться ничего плохого…

Иван Диодорыч бросил на Мамедова тусклый взгляд: как Алёша? Хамзат Хадиевич чуть заметно покачал головой: не лучше остальных.

За плечом Ивана Диодорыча висела занавесь из простыни — это Стешка отгородила закуток, где помещалась Катя. Мокрая от пота, с прилипшими ко лбу волосами, Стешка время от времени обтирала Кате лицо тряпочкой, на которую экономно поливала из медного чайника — в нём была последняя вода. Кате казалось, что её неудержимо влечёт по какому-то кругу, и на одной из частей этого круга беспощадная сила вдруг проворачивает её в мясорубке. И жуткое механическое движение неторопливо ускоряется. Катя глухо скулила, когда становилось нестерпимо больно, и дрожала.