Бричмулла
Шрифт:
– Мои милые, хорошие лошадки! Мои замечательные, красивые лошадки! Вы, наверное, кушать хотите? Вы, наверное, устали? Мои любимые, неповторимые, самые лучшие!
Я нагнулся перед самой сильной кобылкой. Она у них главенствовала в ожидании взаимной любви. Начал обильно насыпать ей в ведро вкуснятину – рассыпчатый свежий овес.
И вдруг я почувствовал, что мою кожу на спине энергично засасывают лошадиные губы, а затем смыкаются жесткие резцы челюстей. Челюсти сжимают сильнейшей хваткой мое тело. Раздается хруст порванной кожи. Ее смачное облизывание языком и благодарственная передача моей плоти обратно. «Вот это любовь со страстным засосом на спине», – подумал я. Отпрянув от лошади, я заорал отчаянно:
– Ты что, дура! Зверюга гадкая!
Кобыла дернулась, алчно заржала от неугасимой любви и, сорвавшись с привязи, метнулась и поскакала сломя голову в сторону гор. Не обращая внимания на боль и кровь, я бросился к молодой кобылке, вскочил на ее хрупкое тело и поскакал вслед. Но уже через несколько метров я понял, что не вставил удила кобылке в рот. И она понесла меня галопом по чистому полю, лихо скакала по горным просторам, а потом неожиданно повернула к дороге, над которой возвышался глубокий скальный обрыв.
– Все, конец, сейчас мы с ней на всем скаку грохнемся в пропасть… – Мгновение – и я представил себя разбитым вдребезги, лежащим на безобидной бетонке.
От ужаса предстоящего падения мои волосы встали дыбом! От страха неизбежной смерти я зажмурил глаза.
Но в самый последний момент лошадь над обрывом встала на дыбы и шарахнулась резко вправо, а я, по инерции пролетев вниз с десяток метров, рухнул на склон и покатился по нему, оставляя куски своей кожи на камнях.
С большим трудом я встал на ноги. Все тело кровоточило. Мне было очень обидно. Я чуть не плакал от вопиющей неблагодарности кобылы.
Почему желание принести добро оборачивается горькой несправедливостью?
Потом на вопрос в медпункте: «Это кто вас поцеловал так страстно, оставив ожерелье засоса на всю оставшуюся жизнь?» – я зло отвечал:
– Ишак!
– Зачем же вы так до беспамятности напивались, молодой человек?
– Безответная любовь! «Это мой крест до гроба!» – говорил удрученно я, и все женщины-врачи в сочувствии и восторге свои чепчики на пол бросали.
Признание в любви
Каждую субботу и воскресенье я помогал жителям Бричмуллы мазать свои домики глинистым раствором. Первоначально я помог одинокой матери с сыном. Мне было жалко смотреть, как она мучается, таская на крышу тяжелые ведра с раствором. Женщину звали Абиба. Она была маленькая и хрупкая, как веточка сирени. Ей приходилось внизу изготавливать раствор из цемента и песка. Затем по шаткой сколоченной лестнице поднимать ведра на крышу и размазывать раствор мастерком и кистью. Я ей предложил свою помощь, и мы быстро, часов за пять обмазали ее глиняный домик. Она пыталась всунуть мне какие-то деньги – я отказался. Она даже заплакала. И в знак благодарности поцеловала меня. А ее маленький сын долго обнимал мои ноги и просил не бросать маму. Слух о моей помощи пошел по поселку, и меня стали приглашать обмазывать дома другие одинокие женщины.
Однажды меня попросил помочь провести косметический ремонт своего дома наш рабочий Азамат. Дом был у него большой, но семья преимущественно женская: 12 девочек и 1 маленький мальчик. Мы работали весь день. Руки и ноги отваливались. Ведра у него были большие и увесистые с глиной. Девчонки его бегали вокруг, делали вид, что помогают. Но толку от них было мало. Поэтому всю работу мы сделали практически вдвоем. Дом Азамата в свежем обличье из бело-серой глины стал похож на новый игрушечный теремок. После работы женщины накрыли стол, а Азамат достал 10 маленьких чекушек с водкой.
Я разошелся – меня захвалили. Сидел, как падишах среди наложниц. Все его дочери ухаживали за мной. Мы выпили 5 чекушек. И Азамат повел меня в сад к Акиму. Я старался идти ровно и прямо, но ноги мои почему-то спотыкались на ровном месте. Мы весело смеялись, а местные мальчишки предлагали нам даже тележку. С горем пополам мы дошли до Акима.
Увидев меня на нетвердых ногах, Аким похлопал по плечу:
– Уважаю! Настоящий мужик! Так держать!
Рустам повел меня под абрикосы и уложил в спальник. Остальное я уже не помню. По рассказам односельчан, я бродил по Бричмулле до глубокой ночи и пел студенческие песни:
«Все перекаты да перекаты!Послать бы их по адресу.На это место уж нету карты,Иду вперед по абрису!»И на весь поселок кричал во все горло:
– Замира! Я люблю тебя!
А потом в центре поселка на глазах ошеломленных зрителей я взобрался на подиум и под микрофон исполнил гимн Бричмулле:
«Сладострастная отрава – золотая Бричмулла,Где чинара притулилась под скалою, под скалою…Про тебя жужжит над ухом вечная пчела:Бричмулла, Бричмуллы, Бричмулле, Бричмуллу, Бричмуллою…»И даже сорвал аплодисменты под хохот местной молодежи.
После этого случая меня начали приглашать на все свадьбы и праздничные вечера в поселке.
Утром я болел. Лежал поверх спальника и считал абрикосы, падающие стремительно с дерева. Голова кружилась, и очень хотелось пить. Но встречаться с людьми было стыдно. В 12 дня ко мне пришла тетя Маша, жена Акима. Принесла квасу.
– Ну чего скукожился? Стыдно?
– Стыдно, тетя Маша. Я себя чувствую идиотом!
– Поселковые тебя поймут. Вот только зачем ты кричал на весь кишлак, что Замиру любишь?
– Так она мне очень нравится! Я извинюсь!
– Любовь – это благодать божья! Не кричать надо об этом. А молча доказывать! Вон к тебе ее отец идет! Возможно, убивать будет.
Я встрепенулся. Вскочил. Поправил спортивный костюм.
– Привет, Григорий. Ну ты мне поставил задачку.
– Добрый день, дядя Анзор! Я очень извиняюсь… – начал я, запинаясь.
– Прекрати оправдываться. Тебе нравится моя дочь?
– Очень!
– Согласен ее в жены взять? Но учти – она мусульманка.