Чтение онлайн

Мурин привалил пьяного Прошина к перилам на верхней ступеньке и заговорил по-русски:

— Тихо, мужики. Спокойно.

От того, что барин обратился не как барин, лакеи переглянулись: нарушение понятных ролей озадачило.

— Чего, гм, изволите? — неуверенно попробовал вернуться к привычным ролям один.

Остальные тут же встрепенулись.

— Ничего, — осадил их Мурин. — Ничего. Сидите, где сидели.

В гробовом молчании они смотрели, как Мурин спустился на одну ступеньку. Остановился нерешительно. Перевалил на следующую. Они затаили дыхание. Всякую секунду можно было ждать, что барин кубарем покатится вниз. Мурин и сам этого ожидал. Но обошлось.

— …Слышь, мужики. Курево есть?

Лакеи оторопели. Один не сразу полез за отворот ливреи. Протянул.

— Спасибо. Если возьму две, не оголю?

Лакей помотал головой.

— Спасибо.

Он хватился, что оставил трость наверху. На миг его обуяла паника: предстоял подъем. А в руке — папиросы. Но, к его удивлению, без трости дело пошло куда ловчей. Он цеплялся за перила, подтягивал тело, в мускулах начало жечь, пот струился по спине.

Мурин задержал от усилия вздох, плюхнулся на ступеньку рядом с Прошиным. Помахал лакеям. Они недоверчиво сели. Зашептались, наклонив головы в пудреных париках и поглядывая на странных бар.

— Война меняет все, да? — сказал Прошин, глядя на лакеев и прижимаясь виском к железному литью перил. — И это тоже. В черни начинаешь видеть людей.

— Да, — просто ответил Мурин. — Все люди.

Раскурил, протянул Прошину. Закурил свою.

— Я извиняться не собираюсь, — предупредил Прошин.

— Ладно. Тут все свои.

Корнет вздохнул. Мурин добродушно попенял:

— Но вообще, зря вы на них напали. Ну пусть себе старуха похвастается. И девчонка тоже ничего плохого не имела в виду. Наоборот, — он стряхнул пепел себе под ноги.

— А фетюк?

— И фетюк. Уверен, он лишь хотел сделать нам приятное.

Прошин закуривал короткими затяжками, точно клевал.

— Вас это разве не злит?

— Даже умиляет.

Прошин отшвырнул папиросу. Оранжевый огонек пролетел по дуге и канул куда-то за лестницу.

— А если я не могу умиляться? Я не могу умиляться, Мурин. Что она несет? Зачем она несет? Пусть хоть помолчит. Почему они все просто не помолчат? Зачем им всем так надо вопить «слава» и «мы победили»?! Мы же не победили. Ведь вы там были? Вы там были? Много там было славного?

Мурин кивнул сквозь дым. Прошина затрясло:

— Это же было смертоубийство, взаимное истребление. И кончилось оно только потому, что все, и наши, и французы, просто устали, устали убивать друг друга и остановились, потому что стало тяжело топать по мертвым, больно уж скользко…

— Они там не были.

— Они не могут не знать! Ведь там сколько народу полегло. Там один только конногвардейский полк весь почти погиб: все эти франтики петербургские на тысячных лошадях, — он затряс пятерней в сторону столовой. — Это ж их, их братья, сыновья, кузены, любовники, женихи или хотя бы знакомые.

— Ну да.

— Как же они могут теперь вопить про славу и кричать «ура»?

— У всех свой способ не сойти с ума. У них — такой. Не сходите с ума и вы.

Прошин рассердился, но в голосе чуть не дрожали слезы:

— Чушь!

Встал:

— Ну и плевать.

Мурин поглядел на него снизу вверх:

— Вы куда?

— Не к ним, не беспокойтесь! Сюда я больше ни ногой. Хватит с меня светской жизни. Поеду к Катавасову, у него сегодня играют. Я вчера тридцатник выиграл. Вот и спущу, а то деньги руки жгут. Но, скорее всего, выиграю и сегодня! В любви-то не везет.

— Ехали б вы лучше к родным, Прошин. Ваше семейство в столице?

Тот кивнул.

— Сестра, тетка.

— Прекрасно. А говорите, в любви не везет.

Прошин фыркнул.

— Так то ж родня… Не хочу видеть сочувственные взгляды. Митюша, что тебе подать? Митюша, что желаешь к обеду? Митюша, сядь от окна, там дует.

— Они о вас пекутся.

— Она. Сестрица. То-то и оно. Не хочу рвать ей сердце своим видом.

Тут только Мурин понял, что за несколько месяцев войны так привык к увечьям и ранам, что лишь сейчас заметил огромный багровый шрам, который пересекал лицо корнета. Нос был несколько сворочен, а правый глаз помещался выше левого. Прошин, видимо, заметил его прояснившийся взгляд, отвернул лицо, оборвал разговор:

— Говорите, у всех свой способ, чтоб не сойти с ума? А у меня вот — карты… А то поехали со мной, Мурин?

Мурин представил перспективу провести остаток ночи у себя в номере, в Демутовой гостинице. Читать он не любил. Писем писать было некому. Он схватился за перила, выпрямил колени, когда позади потянуло сквознячком, пахнуло духами. Зашуршало платье. И остановилось.

Мурину не требовалось оборачиваться. Он громко сказал:

— Я лучше останусь здесь. Графиня тоже обещала карты.

— Здесь? — ужаснулся Прошин. — В вист со старичками?

— Чем плох вист?

— Тю! Вист! Кровь шевелить нечем.

— А мне и не надо ее шевелить.

— Вам что, в любви везет?

Мурин не ответил.

— Завидую, — признался Прошин. — Ну что ж. Каждому своя судьба. Бывайте, ротмистр.

— Счастливо, корнет.

Прошин ловко сбежал вниз. Лакеи вскочили, спрятали карты. Один побежал в гардеробную, где сваливали верхнее платье, за шинелью господина корнета. Прошин не стал дожидаться в вестибюле, все уже было сказано, торчать под взглядом Мурина ему не хотелось. Хлопнула дверь, впустив запах осени: печного дыма и дождя.

Мурин отошел в полумрак анфилады.

Шторы напоминали взбитое суфле. Свечи здесь еле горели. Окна выходили на реку. На паркете лежали лунные прямоугольники. Нинины глаза блестели. Сердце у Мурина забилось где-то в горле.

— Графиня Вера и остальные думают, что вы уехали, — торопливо заговорила она по-французски. — Все пошли к столам.

— Но вы ведь были уверены, что я не уехал.

Он шагнул к ней. Она отстранилась:

— Я сказала, что мне надо поправить ленты.

Мурин попробовал шуткой скрасить нежность: