Чтение онлайн

В шестьдесят шесть лет Бомарше уже никем не "отвергаем". Франция, неравнодушная к старцам, не упускает случая воздать ему честь. Накануне смерти Бомарше стал нравственным авторитетом. К нему прислушивались, к нему обращались за советом, как ныне к г-ну Пинэ, но, в отличие от патриарха из Сен-Шамона, роль властителя дум не доставляла Бомарше удовольствия. Он был я пишу это, не желая Никого оскорбить, - другой породы, другого закала. Как, однако, закрыть свою дверь перед литераторами, политиками, журналистами, которые почтительно испрашивают аудиенции, тем более как отказать молодым, если они, начиная карьеру, избирают вас своим патроном? Так на нашей памяти стаи ласковых волчат осаждали под конец жизни Кокто и Мориака; сегодня, если не ошибаюсь, этой атаке подвергается Арагон. Вот и Бомарше открыл свое сердце и свой дом Колену д'Арлевилю, "молодому поэту", страдавшему "сплиноманией". С неиссякаемым терпением выслушивал Бомарше его жалобы на "проклятый сплин", читал его стихи. Гюден опубликовал письма Бомарше, в которых тот весьма деликатно поучает молодого собрата. Позвольте мне привести характерную выдержку, в авторе которой, полагаю, вам трудно будет узнать гордого Родриго, ибо тут впервые говорит литератор, и только литератор; "Я хотел бы в заключение сделать одно замечание, не пощадив при этом людей, мною весьма уважаемых. Я имею на это право - ведь я издатель Вольтера! Неужели после всего того, чему он учит, вы считаете допустимым, чтобы наши глаголы в прошедшем времени печатались с окончанием "oi"? Хотел бы я посмотреть на мину иностранца, когда ему говорят, что "Connaissois "следует произносить" как Connaissais"! Что "Francois" и "Anglois" рифмуется с "Portugais", a не с "Suedois, Angoumois, Artois" и т. д.".

Разве этот Бомарше не неузнаваем?

И ноября 1798 года Бомарше, остававшийся неутомимым любителем пеших прогулок, отправился в Музей естественной истории, "чтобы посмотреть, как рассказывает Гюден, возможно, его сопровождавший, на собрание естественных достопримечательностей, доставленных туда победоносной рукой отовсюду, где она водрузила наши знамена". И что же нашел он там, в самом большом зале, среди "огромной коллекции животных со всего света"? Останки Тюренна! Возмущение и гнев Бомарше были столь же велики, сколь неудержимы. Тщетно пытался успокоить его г-н Ленуар, хранитель музея. Но предоставим слово Гюдену, который, стремясь передать всю чудовищность положения, невольно смешит нас: "Ленуар говорил Бомарше, с каким хитроумием, с какими предосторожностями, с какой опасностью для собственной жизни ученые и мудрецы спасли от ярости каннибалов "или, точнее, людоедов, спущенных с цепи революцией, настроившей их против славных героев, тело великого человека, найдя для него этот странный приют, где оно, по крайней мере, находится среди самых редкостных творений природы". Не знаю, точен ли рассказ Гюдена, но у нас есть несколько свидетельств того, как отреагировал Бомарше. Доводы Ленуара не только не смирили его гнев, но, напротив, укрепили решимость. Действуя с поистине юношеской энергией, он воззвал к общественному мнению, адресовав открытое письмо своему другу Франсуа де Нефшато, тогдашнему министру внутренних дел. Это послание, опубликованное в парижской газете "Ла кле дю кабине де суверен", наделало много шума. Французы, естественно, разделились на два непримиримых лагеря: одна часть - души чувствительные встала на сторону Бомарше, другая заняла противоположную позицию, настаивая на том, что Тюренну самое место среди животных. Верх в конце концов одержал Бомарше - 16 апреля 1799 года Директория издала декрет о переносе останков маршала. Как ни странно, операция была поручена все тому же г-ну Ленуару. Если уж говорить всю правду, у музея был филиал - сад-элизиум, хранителем которого был также г-н Ленуар. Позднее Наполеон Бонапарт нашел более уместное решение: став императором, он распорядился перенести прах Тюренна в Храм Марса, иными словами, во Дворец Инвалидов, выполнив, сам того не ведая, пожелание Фигаро.

Через двенадцать дней после того, как он выиграл это тягостное дело, Бомарше случилось в последний раз разозлиться до белого каления и возвысить голос. Речь опять-таки шла о чести отчизны. 28 апреля 1799 года французы узнали по телеграфу об убийстве своих полномочных представителей под Раштадтом, где уже два года шли переговоры. Преступление было совершено австрийскими гусарами. Мир или война? Такова была альтернатива.

Для гордого Родриго, который, как мы знаем, не переставал трудиться ради замирения Европы и неизменно отдавал предпочтение переговорам, ответ тем не менее был однозначен. Он, не мешкая, сообщил свое мнение одному из пяти членов Директории - гражданину Трейярду. В этом длинном мемуаре, написанном на одном дыхании, вновь ощущается его политический гений. Вот испепеляющее заключение:

"...имей я честь быть одним из пяти первых должностных лиц республики, я высказался бы за объявление всеобщего траура в связи с той смертельной раной, коя нанесена нации в лице ее полномочных представителей в Раштадте; выпустите прокламацию, где будет сказано, что гнусное оскорбление, нанесенное трем делегатам Франций, нанесено всей нации.

Либо я плохо знаю свою отчизну, либо не ошибусь, полагая, что в ответ на акцию столь возвышенную вы вправе ожидать подлинного народного подъема.

Бомарше".

28 апреля 1799.

Великая коалиция европейских держав, вдохновляемая Питтом и направленная против Франции, в этот день сбросила маску. Но чтобы обращение Бомарше было действительно услышано, Франции пришлось дождаться возвращения Бонапарта из Египта и 18 брюмера. Гордый Родриго не дожил нескольких месяцев до "подлинного народного подъема".

28 апреля - 17 мая.

Вот мы и подошли к финалу. До смерти Бомарше осталось девятнадцать дней. Давайте пройдемся, точнее, оглядим мир с птичьего полета.

Последние месяцы своей жизни Бомарше посвятил исключительно - или почти исключительно - авиации. Сначала - время, теперь - пространство. Бомарше пионер и защитник аэронавтики - обрел, словно чудом, юный энтузиазм подмастерья-часовщика. Один из путей его жизни пролегает между пружинками часов и невидимыми, но реальными пружинами, толкающими человека в воздушные просторы. Вот несколько строк, но каких поразительных.

"Одна из самых величественных идей науки, делающих честь нашему веку и Франции, это, безусловно, подъем тяжелых тел в легкой воздушной среде; но наша нация, чьи увлечения новым, как бы оно ни было прекрасно, быстропреходящи, превратила в детскую игру открытие, способное изменить лицо земного шара в большей мере, нежели открытие компаса, если осуществлением этой идеи воздухоплавания займутся всерьез".

17 мая.

Семья Бомарше ужинает в кругу друзей, среди которых Гюден и книготорговец Мартен Боссанж. Пьер-Огюстен очень весел, смеется надо всем из страха, как бы не пришлось заплакать, он - душа общества. В десять вечера Гюден откланивается и уходит к себе. Час спустя Мария-Тереза, которая "неважно себя чувствует", также подымается в спальню, и Бомарше, поцеловав жену, советует ей "принять необходимые меры". Наконец прощается Боссанж, и Фигаро, оставшись один, тоже идет в свою комнату. Половина двенадцатого.

18 мая.

"Я нашел г-на Бомарше мертвым и полагаю, что смерть наступила по меньшей мере шестью - семью часами раньше. Он лежал на правом боку... Общий осмотр не оставил никаких сомнений, что гражданин скончался от апоплексического удара, вызванного нарушением кровообращения или разрывами сосудов мозга с правой стороны. Дано в Париже, сего флореаля 29 числа VII года Единой и Неделимой Республики. Виаль, военный врач при Парижском арсенале".

_"Вас просят присутствовать на траурных проводах и похоронах гражданина Бомарше, литератора, скончавшегося в своем доме подле Сент-Антуанских ворот 29 флореаля VII года, кои имеют быть 30 числа сего месяца в одиннадцать часов утра"._

Литератор!

19 мая.

В соответствии с неоднократно выраженной им волей Бомарше был похоронен подле купы деревьев в своем саду. Колен д'Арлевиль произнес надгробную речь, написанную для него который сам слег в постель. (Двадцать три года спустя останки Бомарше были перенесены на кладбище Пер-Лашез. К этому времени дворец его мечтаний, выстроенный им напротив Бастилии в год Революции, уже вновь обратился в грезу, - Наполеон только намеревался его снести, после 1818 года Людовик XVIII осуществил императорский замысел. Через четыре года после сноса дворца могила была разрыта, и прах Фигаро по повелению Альмавивы погребли на парижском кладбище.)

20 мая.

Базиль (три борзописца - Эсменар, Непомюсен Лемерсье, Бешо) распускает слух, что Фигаро покончил с собой.

Клевета, - говорю я вам!
– эта, чересчур уж глупая, долго не удержалась. Но с тех пор появилось немало иных наветов. Пришел ли им конец? Как бы не так! Нет такой пошлой сплетни, нет такой пакости, нет такой нелепой выдумки, на которую в большом городе не набросились бы бездельники, если только за это приняться с умом, а ведь у нас здесь по этой части такие есть ловкачи!..