Богинка
Шрифт:
– Мам, купи мороженое, а?
Начавший уже набирать обороты скандал резко затих. Чтобы купить мороженое, пришлось встать в очередь. Мать потянула Тамилу за собой. Людей много, среди очереди мальчишки-подростки затеяли возню, и тут же со всех сторон посыпались возмущения и ругань. Тамила отошла на шаг от матери, чтобы посмотреть, что же там такое происходит и что так громко все это обсуждают.
– Интересно, да?
От хриплого ледяного голоса сердце ушло куда-то вниз. Тамила подняла голову. Свет солнца ослепил, не давая разглядеть склонившуюся женщину. Крик «мама» застыл где-то в горле.
– Ну что, маленькая, узнаешь меня? – голос незнакомки звучал почти ласково, однако у Тамилы все сжалось от ужаса.
Она сделала маленький шажок назад.
Женщина протянула руку и коснулась плеча Тамилы. Кожу обожгло холодом, будто через тонкую ткань платья приложили кубик льда.
– Пойдем со мной, – мягко, но настойчиво произнесла женщина.
– Тамила! – резкий крик отца.
Незнакомка резко дернулась, съежилась, мигом уменьшившись. Зыркнула на Тамилу и моментально скрылась в толпе.
Отец подошел к девочке и отвел в сторону:
– Стой рядом со мной, а то мама нам даст…
Договорить он не успел, подошла мать и протянула Тамиле рожок с мороженым. Но есть почему-то уже не хотелось. Она взяла когда-то бывшее желанным лакомство и вдруг неожиданно сама для себя произнесла:
– Мам, пока вы тут стояли, меня тетя пыталась увести.
– Что? – Глаза матери расширились от ужаса. – Какая тетя?
– Ну, такая… – Секунда на раздумья. – Страшная.
Мать быстро встала и бросила отцу:
– Как ты мог от нее отойти?! Ты же сам говорил, что в порядке все будет! Где твой порядок? Куда ты смотришь?
– Да я… – начал он.
– Так всегда! Тебе плевать на нее! И на меня тоже! Что тебя вообще интересует? Да… – Она сдавленно всхлипнула и, схватив Тамилу за руку, быстро пошла вперед, проходя между людьми.
– Анна! – крикнул ей вслед отец.
Но мать только ускорила шаг и не стала его слушать. Тамила обернулась.
Никогда она не видела его таким потерянным.
Глава 3
Не все, что ты знаешь
Дрема сидела на Боровицкой башне и плела узоры снов.
С длинных темных пальцев свисали нити тьмы, прочные и шелковистые, чуть колыхались на ветру. Миг – ожили, потянулись друг к другу, сплелись в мерцающий звездной пылью узор, завязались продолговатыми узелками. Каждый из них – момент пробуждения каждого из жителей многомиллионного города.
Дрема коснулась рубиновой звезды, та ярко замерцала, просвечивая сквозь туманную плоть. А горит-то как, жарко горит, окаянная! Оттого все сны москвичей сегодня будут страстными и горячими, полными запретов и сладости.
– Шалишь? – совсем рядом прозвучал тихий голос. И не разобрать: мужской или женский, только знай себе растворяется в шуме ветра.
– И не думала, – ответила Дрема, задумчиво глядя в сторону Александровского сада. Гуляют, надо же. Не спится им ночью. Впрочем, ночи сейчас на зависть летние. Не замерзнуть, не озябнуть. А если и так, то любовь греет многих.
Собеседник устроился рядом. Подул на звезду Боровицкой башни, приглушая сияние. И вот уже огненный рубин стал кирпично-красным, под цвет стен. В поле зрения возникла рука, длинная и полупрозрачная, чуждо-нечеловеческая. Прошла сквозь узор снов, впитывая и вбирая ночную тьму и звездный свет. Легко преодолела расстояние до Храма Христа Спасителя, словно его и не было вовсе, ласково погладила купола. Те тут же загорелись неистовым золотом, ярким, живым, настоящим – не чета электрическому свету.
– Так лучше, – сказал собеседник.
Дрема пожала теневыми плечами и продолжила плести узор. У снов ведь есть душа и есть плоть. Душа, как и у людей, спрятана хорошо и надежно, ее так просто не поймать. А вот плоть можно разрушить вмиг. Этим и пользуются кошмары, стремящиеся оторвать кусок плоти из снов и старающиеся тут же занять ее место, чтобы потом отравить разум спящего.
– У нас чужие, – помолчав, сказал собеседник.
– Они всегда тут, – ни капли не удивилась Дрема. – Еще с тех пор, как этот холм Ведьминой горкой звался.
Холм, словно почуяв, что о нем говорят, тяжело вздохнул. На мгновение растворились во тьме здания и Боровицкая площадь, растаяли Кремлевские башни. Деревья стали выше, зашумели тысячами голосов древнего бора. Воздух пропитался запахом хвои, ночной свежестью и дымом костров. Языческое капище никуда не делось и в двадцать первом веке, просто надежно спряталась под веками и современными материалами, под следами людей и заслоном памяти.
– Да… – выдохнул то ли собеседник, то ли ветер. – Но я чувствую, что быть беде. На твою территорию заглядываются.
Дрема легонько тряхнула плетением, во все стороны разлетелись серебристые и изумрудные искры. Закрыли деревянных идолов, спрятали огни древнего капища. А потом и вовсе видение исчезло, и современный город заиграл всеми красками ночной жизни.
– Посмотрим, – сказала она. – Коль станет тяжко, позову. Знаю, как выкликать тебя.
И покосилась лукаво. Фигура собеседника колыхалась рядом, окутанная туманом и смолистой тьмой. Что поделать, не любит он обретать конкретный облик, когда поднимается в высоту.
– Но я и не буду сидеть сложа руки, – предупредил он. – Да и знаешь ты не все…
Дрема снова пожала плечами. Узелки на плетении превратились в хрустальные колокольчики, мягко зазвенели при ударе друг о дружку.
– Твое право. Твой город. Не все, что ты знаешь, знаю я. И наоборот. Но ведь так и должно быть, не так ли?
В ответ – тишина. Он не шевельнулся, но Дрема сумела разобрать кивок. Так-так, дают ей волю, пусть и будут следить.
– Смотри, сама признала…
– Конечно.