Битва в пути
Шрифт:
Когда замогильный голос диковинного приезжего возвестил Дашино имя, в растревоженном мозгу Анны мелькнуло: «Машиной изувечило…» — и, наваливаясь на изгородь, она произнесла: — Что? Что с ней?.Да что случилось-то?!
Приезжий поднял веки, и она увидела, что глаза смотрят не сердито и не мрачно, а обыкновенно и даже участливо.
— Ничего не случилось. Вот! — сказал он тем же скрипучим голосом и ткнул в изгородь пальцем, на котором болтался сверток.
Анна шарахнулась от свертка.
— Посылку она вам прислала. Зацепилось… — совсем уже миролюбиво закончил гость и стал неловко раскручивать сбившуюся у пальца розовую ленту.
Все еще не веря, Анна взяла сверток и письмо, заложенное под ленту. Торопясь, разорвала конверт, узнала Дашины строчки: «Родимая моя мама, занесет вам мое письмо по дороге главный инженер товарищ Бахирев, о котором я вам писала, что он признал меня за крестницу…»
Едва Анна поняла, что диковинный приезжий в машине и вправду от Даши и вправду с добром, как слезы хлынули из глаз. Не поспевая вытирать их, она жадно читала дальше: «Посылаю вам посылку. Скоро еще пришлю, потому что раньше я нормы не выполняла, о чем не хотела вас беспокоить, но теперь даже перевыполняю…»
Худая, усталая, выпачканная землей женщина сперва ничем не напомнила Бахиреву Дашу, но хлынувшие рекой радостные слезы смывали и годы и усталость, и на глазах Бахирева произошло чудо. Тот же трепет на кротком лице. те же переливы чувств — горя, тревоги, надежды и радости, — тот же распахнутый взгляд посиневших от слез и волнения глаз. Дашина юность отраженным светом осветила это омытое слезами и порозовевшее от радости лицо. Женщина уронила сверток, нагнулась за ним, уронила письмо, торопливо подняла и то и другое и прижала к горлу, к тому месту, где меж платком и кофтой виднелся кусок темной кожи. «Мать», — подумал Бахирев.
— Что же я?! — воскликнула Анна, метнулась к дому, потом снова к изгороди. — Войдите же! Прошу я вас, войдите!
Бахирев, нагибаясь, прошел через грязную кухню в чистую горницу.
— Помыться? Напиться? Перекусить? Как она там? — спрашивала Анна, а сама все тянулась к письму, разглаживала листок, осторожно трогала строки пальцами.
— Одна дочка? — спросил Бахирев.
— Нет, еще две есть, младшенькие. Так ведь она у нас с детства в доме за старшую. И с меньшими, и в огороде, и в колхозе — везде поспевала. Восьми лет была — гусей пасти нанималась за хлеб. И хлеба, бывало, не съест, домой принесет. А чуть подросла — всей семье голова. В работе сноровистее меня, а как пригрустишь, так еще и ободрит. Вся поддержка от нее, — неудержимо рассказывала Анна.
Бахиреву дико было подумать, что этот птенец, курносая девчушка из стержневого, была поддержкой и «головой» семьи.
— Когда же вы Дашуню видели? Как она там? Тут подружка ее писала, что не совладает она с машиной. Сама она этого не описывала, доказывает, что все хорошо. Весело пишет. А я и понять не могу. Может, она, жалеючи меня, не пишет, да ведь она до всего способная!
И Бахирев понял, сколько надо было и отваги и мужества, чтоб, еще не оперившись, ринуться в самую гущу незнакомой жизни, ни словом не обмолвиться матери о горьких своих неудачах, но и ободрять, и обманывать, и писать веселые письма.
— Как она там? — допытывалась Анна. — Очень хорошо. Конечно, сразу все не освоишь, У нас бывает, что по году осваивают. А ваша дочка молодцом! С первых месяцев пошло у нее дело, — с неожиданной легкостью соврал Бахирев. — Справляется, значит?
— Справляется преотлично. И в комсомоле тоже работает.
Он силился вспомнить все, что знал о стерженщице. В память лезла только карикатура со змеиным языком. Об этом нельзя было говорить матери. Но ей и немногих бахиревских слов было достаточно для того, чтобы расцвести от радости.
— Она ведь здесь молодежью верховодила. Что ребята, что девчата — все, бывало: «Дашуня да Дашуня». Ох, да что же я это все стою? Умыться? Молочка? Яиц? Курочку сварить? Кваску холодного?
— Кваску бы мы с водителем выпили. А задерживаться мне некогда: тороплюсь в райком.
— Да ведь секретарь-то, Трофим Демидович, у нас а правлении. Собрание проходит насчет неблагополучного сенокоса. Мне, как доярке, не обязательно, мы косить на ходим. Вон и машина его! — Бахирев увидел вдалеке, на взгорке, дом с вывеской, а возле него вездеход лягушиного цвета. — Еще только начали заседать. Перекусите, а там я вас отведу. Квасок холодный, в колодец от жары спускаю.
Она принесла бутыль ледяного кваса, густой сметаны, огурцов, яиц, луку, готовила окрошку и быстро говорила молодым, певучим голосом:
— Девчонки мои по ягоды ушли. Вот бы догадались поспеть! Угостить бы вас лесной земляникой со сливками. Дашунькино любимое лакомство. Она ведь и ягоду брать Мастерица. У меня — пол-лукошка, а у нее — цельное.
Когда окрошка была готова, Анна застелила стол чистой клеенкой и застеснялась своей кофты.
— Я и не переоденусь! Скружилась от радости! Она ушла в кухню. Бахирев видел, как мелькали за дверью какие-то тряпки. Видно, Анне не во что было принарядиться, потому что вошла она в кофте того самого синенького ситчика, что виднелся в свертке, в новом, топорщившемся на голове синем платке и смущенно сказала: — Вот и дочушкины гостинцы. Обновила для гостей..
Милое и мягкое достоинство появилось в ее движениях и в голосе. Она и гордилась дочкой, ради которой приехали в дом такие небывалые гости, и была безмерно счастлива, и изо всех сил старалась не уронить перед гостями себя самое, Дашину мать. И Бахиреву казалось, что никогда еще не пробовал он такой окрошки, освежающей, острой, сладко пахнущей свежим хлебом и свежей зеленью.
Ребятишки уже столпились у машины, женщины несколько раз заглядывали в окно и в кухню, и Бахирев слышал, как Анна объясняла:
— Это от Дашуни моей, из городу, с завода с гостинцем.
И каждый раз голос ее вздрагивал и срывался от радости.
— Как колхоз? — спросил Бахирев.
Анна часто и зло ругала колхоз, но сейчас она чувствовала себя прежде всего матерью Даши. Дашу уважает завод, посланцем от нее приехал в машине сам главный инженер, и за дочь ока застыдилась и своей и колхозной захудалости.
«Приедет он на завод, расскажет: у такой, мол, девушки да вдруг мать никчемуха из захудалого колхоза». Ей захотелось, чтоб о Даше говорили: «Хорошая девушка, из хорошей семьи, из порядочного колхоза».