Бездна
Шрифт:
Я медленно брел прочь от леса, не думая ни о чем конкретном. Я видел, как подъехала машина отца, и Глеб скрылся внутри дома. Я вдруг вспомнил, что не закрыл дверь в подвал. Она так и осталась открытой с ключом в замочной скважине. Должно быть, Глеб это уже увидел, равнодушно подумал я.
Я шел, опустив голову, засунув руки в карманы джинсов и глядя себе под ноги, поэтому не заметил отца, вышедшего из сарая, как раз когда я проходил мимо.
— Влад, — позвал он меня тихо и как-то неуверенно.
Я настолько отключился от остального мира, что даже вздрогнул, когда он меня окликнул.
Отец выглядел не очень. Он внимательно оглядел меня с ног до головы, как будто искал признаки какай-то болезни. В его глазах я увидел тревогу и еще, пожалуй, сочувствие. Он жалел меня, словно бы знал, как мне сейчас было больно.
— Ты в порядке? — В его голосе слышалось неподдельное сопереживание.
Странно было ощущать волну тепла и любви, идущую от отца. Может, я заблуждался на его счет все эти годы? Наверное, эта мысль была очень важной, но я не мог заставить себя сосредоточиться на ней. Я чувствовал себя опустошенным.
— Все о'кей, папа, — я подумал, ему будет приятно, если я назову его так.
Я не произносил это слово уже лет десять.
— А Дима? Как он? — Виктор снова выглядел обеспокоенным.
— Спит.
Дверь дома вдруг распахнулась, ударившись о косяк. Мы оба подпрыгнули от неожиданности. Это был Глеб и, конечно, он уже обнаружил побег. Я приготовился выслушать поток ругани.
— Давай сначала зайдем внутрь, — сказал отец и поднял руку, останавливая своего друга.
Виктор был спокоен и вместе с тем очень грустен. Он взял меня за руку и повел в дом. На кухне он усадил меня за стол, а сам встал напротив. Следом за нами в кухню влетел Глеб. Я ничего не чувствовал, кроме апатии. Кажется, они могли бы отвести меня к виселице и повесить за мои грехи, и я не стал бы менее безучастным.
— Посмотри, как там Дима, — отец хочет остаться со мной наедине, догадался я.
Он так посмотрел на Глеба, что тому оставалось только подчиниться. Хотя уходил он неохотно.
— Где она? — все так же тихо спросил Виктор.
Он даже не смотрел в сторону двери в подвал, как будто знал, что там увидит.
Неужели он понял заранее, что я собирался сделать? Тогда почему не остановил меня? Столько важных вопросов, а я совсем ничего не соображаю.
— Она уже далеко. Вам не догнать, — я старался говорить как можно более уверенно.
Им незачем знать, что она только ушла, и вполне можно успеть схватить ее и вернуть в подвал.
— Я так и думал,— он кивнул своим мыслям. — Почему ты это сделал?
Вот он, вопрос на миллион. Почему? Да потому, что каким-то непостижимым образом она вошла в мое сердце в ту самую секунду, как я ее увидел, вошла, разрушив все преграды; это не вызвало у нее затруднений. Потому, что если и есть на свете любовь, сметающая все на своем пути, любовь, не знающая правил и запретов, то это была она. Потому, что я бы скорее сам погиб, чем позволил бы хоть одному волосу упасть с ее головы. Можно было перечислять бесконечно все эти «потому, что». Но главное, я осознал в эту минуту, что я, кажется, люблю ее, люблю вопреки здравому смыслу и всей моей жизни до этого. Самое ужасное, что я так и не понял, как же это случилось. Когда я попал в эту ловушку, из которой нет выхода?
Отец, не отрываясь, смотрел на мое лицо, на котором, наверное, отразились все чувства, которые бушевали в моей груди, потому что он вдруг сел и закрыл лицо руками. Я еще никогда не видел его таким. Казалось, он постарел сразу лет на десять. Его плечи опустились, как под тяжелым грузом. Где-то в глубине души, где еще было место другим чувствам, кроме горя от потери, я испытал жалость к нему. Бедный старик; должно быть, я сильно его разочаровал. Вернулся Глеб:
— С Димой все нормально. Скоро должен проснуться. Сонный корень не причинит ему вреда, — он бросил на меня взгляд. — Как ты мог?! О чем ты вообще думал, — начал он на повышенных тонах.
Уже через минуту я потерял к его речи всякий интерес, и уж точно не собирался ему отвечать. Это не имело смысла, он бы все равно не понял меня.
— Пусть мальчик отдохнет, — неожиданно прозвучали слова Виктора.
И хотя отец говорил почти шепотом, Глеб на секунду замолк. Правда, уже через мгновение он продолжил:
— Что значит отдохнуть?! Ты хоть в курсе того, что сделал твой сын? Он выпустил вампира. Нам еще предстоит ее найти, между прочим.
При этих словах я посмотрел на Глеба. Не знаю, наверное, на моем лице отразилась жгучая ненависть, которую я испытывал в этот момент, потому что он резко замолчал и удивленно уставился на меня.
— Довольно на сегодня, — снова заговорил отец, и на этот раз его голос звучал более решительно. Нам ее теперь не найти. Уверен, она уже далеко. Иди в свою комнату, Влад. Нам с Глебом надо поговорить.
Я охотно встал и вышел из кухни. Это было даже к лучшему, мне не сильно хотелось продолжать слушать болтовню Глеба. Я упал на кровать и закрыл глаза. Перед моим мысленным взором стояло лицо Амаранты, она улыбалась мне и была прекрасна. Несмотря на то что я видел ее лишь несколько раз, я помнил каждую деталь ее облика. Хотелось надеяться, что хотя бы память о ней останется со мной на всю жизнь.
Со мной не могло случиться ничего более глупого и нелепого, чем любовь к вампиру, ведь у меня были очень веские причины ненавидеть их. Один из них убил мою мать. Я всегда держал эти воспоминания под замком в самом дальнем уголке своей памяти. Слишком большую боль они мне причиняли. Но сейчас я испытал почти мазохистскую потребность воскресить их. Это могло бы отвлечь меня от мыслей об Эмми. К тому же где-то в глубине души я надеялся, что это поможет мне излечиться от того наваждения, которое люди называют любовью. Ведь говорят же, что от любви до ненависти один шаг, и, похоже, я ступил на этот путь, но только пошел в обратном направлении. Возможно, еще не поздно повернуть назад.
Я глубоко вздохнул и позволил своему сознанию открыть тот шлюз моей памяти, за которым скрывалось самое тяжелое в моей жизни воспоминание.
Мою маму звали Кристиной. Мы были дружной семьей и любили друг друга. Отец души не чаял в нас с матерью.
Тот летний вечер был абсолютно заурядным. Мама вернулась домой около семи часов. Я даже помнил, что было на ней надето, — коричневый, под цвет ее карих глаз, брючный костюм. Ее короткие темные волосы были уложены в аккуратную прическу.