Бездна
Шрифт:
– Все, тему закрыли, – Кузьмич его понял. – Я кстати не рассказывал, как ко мне клеилась Проскурячиха?
– Нет.
Сергей Иванович весь обратился в слух, плавая в плотном водочном облаке.
– На Новый год лезла по пьяни. Прямо по-взрослому. Все намекала, как хорошо у нее дома. Звала. А я не поехал. Больной что ли? С тех пор она не здоровается.
– Со мной тоже. – Сергей Иванович хмыкнул.
На всякий случай он поспешил внести ясность:
– Не поэтому. Слава Богу, не клеилась.
Кузьмич взялся за водку.
– Это еще неизвестно, что у нее на уме. Может, она на тебя запала, Иваныч, и бесится? Может, ревнует?
Сергей Иванович промолчал.
Кузьмич понял, что надо заканчивать с юмором.
– Если на тебя будут дома в претензии, – сказал он, – скажи, что был у меня и я прошу не ругать тебя, а понять и простить. За понимание и прощение!
Выпили.
– Я все думаю: почему у нас не разрешат многоженство, а? – вдруг ни с того ни с сего начал Кузьмич. – Плохо, что ли?
Он искренне удивлялся.
– Смотри сам, Иваныч, – продолжил он свою мысль, – видел ли ты хоть одного мужика, который не трахал бы чью-то бабу? Я – нет. Мы же самцы. А самцу что нужно? Самки! И чем больше, тем лучше. Это же, блин, природа, Дарвин. А мы против нее прем и всякие правила выдумываем. Осуждаем! А нафиг? Вымрем как динозавры и все! Останутся индусы, китайцы и негры!
Прервав воодушевленную речь, Кузьмич взял «Докторскую».
В то время как он говорил, Сергей Иванович тщетно боролся со сном, его все глубже затягивало в дремоту. Он слышал все как сквозь вату.
– Прими ислам, – сказал он. – И попроси у Бога зарплату раз этак в двадцать побольше. Твои жены работать не будут.
– Как это? – выпрямился Кузьмич.
– Так.
– Совсем?
– Да. И подумай на досуге о детях, разводах и алиментах. И о том, чтобы бросить пить. Аллах пьяных не любит.
– Да я ж так… – сник сразу Кузьмич. – Теоретически. Я и в нашего Бога не верю. Если бы он был, Иваныч, то не вынесло бы меня на встречку. Один только дьявол есть, Иваныч. Точно.
– Никого нет. Только люди, которые думают, что они не животные. Они в масках. Сверху у них приличия и культура. Или масок нет?
– Что? – Кузьмич впал в ступор.
– Кожа. Их кожа.
Кузьмич не понял.
– Мы прячем чувства, – продолжил Сергей Иванович. – Играем. Себя нельзя, нет! Стыдно! Страшно! Ты не знаешь, где ты. Нет. Где?
– Что?
– Ты.
– Здесь.
– Где?
– Вот.
– Кто ты?
– Я физрук.
– А еще? – Сергей Иванович ждал, не сводя с него пьяных глаз.
– Я тебя понял, Иваныч! – обрадовался Кузьмич. – Значит, подкатываешь к бабе и сразу ей сходу: «Ты мне нравишься, и я хочу тебя трахнуть». А она хрясть тебя по мордасам! Она вся такая правильная и воспитанная, в правильной маске, а у самой чешется.
– Games people play…
– Что?
– Мы заигрываемся. Как клоуны в цирке. – Он усмехнулся. – Видите себя в зеркале – нравится? Да? А если я не хочу быть как вы? Если я не хочу так? Если я хочу быть естественным и свободным? Хочу думать, творить, любить? Нет! Что же можно? Врать? Пыжиться? Быть долбаным симулянтом?
– В точку! В самую! – расчувствовавшийся Кузьмич снова потянулся к бутылке. – Прям в сердце!
Они выпили.
Глава 16
– Не проходите мимо, мужчина! Купите роз даме сердца!
Толстая громкая тетка стояла на Зиккурате, рядом с цветами в ведрах, и нагло смотрела сверху на пьяного субчика в мятом костюме, давая тому понять, что если он не купит розы, то сразу рухнет в ее женских глазах ниже уровня плинтуса и не будет мужчиной.
Старый как мир трюк, но действенный.
Остановившись, он стал думать.
Он не хотел ничего брать. Упершись ступнями в предательски раскачивающийся пол подземного перехода, он знал, что денег у него мало, что эта тетка от него не отстанет, но не мог сдвинуться с места.
Почувствовавшая наживу торгашка сладко запела:
– Взгляните, какие розочки! Свежие! Длинные! Сказка!
Спрыгнув со своего Зиккурата, она через мгновение была рядом.
– Я завидую вашей даме!
Не увидев мысли во взгляде клиента, она многозначительно прибавила тихим дружеским голосом:
– Я не советовала бы вам идти к ней с пустыми руками. Ну, понимаете?
Ей показалось, что он понял.
– Вот эти самые лучшие, вас ждали! – Она ткнула толстым коротким пальцем в розы. – Классные, да? Прелесть!
На самом деле это были розы из партии пятидневной давности, проделавшие к тому же долгий путь из Голландии. Некондиция. Листья вялые, а на некогда роскошных темно-красных бутонах – черные пятна. Для среднестатистического пьяницы – самое то.
Проследив мутным взглядом за ее пальцем, он никак не отреагировал на предложение. Он вообще не сказал за все время ни слова.
В голосе толстой тетки послышалось раздражение:
– Ваша милая ждет не дождется. Семь штучек сделаем? Или девять?
Впаривая мертвые розы пьяному интеллигенту с портфелем, она в то же время рыскала по окрестностям цепким натренированным взглядом в поисках новых жертв.
Он предпринял попытку сказать вслух то, о чем думал:
– Семь не надо…
Презрительно сморщившись, она спросила:
– А сколько?
Смрад водочного перегара бил в ее ноздри, но она была женщина опытная и крепкая, это ей было побоку.
– Пять?
Ни звука. Молча глядя на розы, он то ли думал, то ли спал стоя.
Толстые красные губы сказали: