Чтение онлайн

Меня выпустили из "стакана", когда накопитель уже был почти пуст. Перед дверью, за которой уже собственно тюрьма, стол. За столом женщина в форме... Этакая откормленная бабища со свирепой физиономией...

– Фамилия, имя, отчество, год рождения, срок, статья... Статья!

Отвечаю:

– Семидесятая, часть вторая.

– Шо это за статья такая?

Отвечаю вяло, привычно, потому что привычен вопрос.

– Политическая.

– У нас нет политических! Тоже мне, декабрист нашелся.

Отвечаю опять, как всегда:

– У вас нет. У нас есть.

И тут подскакивает сержантик монголоидного типа, кричит:

– Ты как разговариваешь, сука!
– и бьет меня по голове.

Мне много не надо, падаю. С боков два офицера. Один пинает в левый бок, переворачиваюсь, другой - в правый бок... И оба еще по разу...

Не помню, чтоб кому-нибудь рассказывал об этом. Стыдно. Стыдно, что не дал сдачи, даже не попробовал дать. Обязан был! Болезнь и слабость - не оправдание. Струсил. Знал, что тогда покалечат. Дело простое - отобьют почки. Не захотел, чтоб калечили.

Был и другой вариант. Можно было после добиться вызова местного гэбэшника, нажаловаться - какой-то результат был бы, политических бить не принято... Их принято или перевоспитывать, или уморять постепенно в полном соответствии с законом...

Но это уже чисто сучий прием.

Сколько потом было пустых, душу истязающих грез! Вот я освободился, разыскал, выследил эту усатенькую сержантскую гниду и мордую, мордую... Бессильна Нагорная проповедь перед черной злобой и стыдом...

Впрочем, коль так разоткровенничался - долгое время числился за душой еще один схожий "стыд".

Меня "взяли" тринадцатого мая восемьдесят второго на подходе к месту работы. Трудился я тогда сторожем и дворником Антиохийского подворья, что у метро Кировская. "Стыд" был в том, КАК они меня взяли. Шел по тротуару, подкатила машина, из нее вышел молодой и бравый и сказал, что я должен ехать с ними. Второй даже не потрудился выйти из машины. Зачем? Антисоветчик - это ж овечка. И прав. Я покойненько полез в машину... А ведь мог бы... Самбист. Хоть и бывший. Но реакция еще, дай Бог каждому... Берут? Пусть берут. Но отдаваться... Нельзя... Не в идейности и убеждениях дело! Отдаваться... Стыдно... Апостол, и тот мечом махнул... По-человечески это. Только богам под силу большее...

Пересыльные тюрьмы и в те годы - под завязку. В главном помещении положенного отдельного места не нашлось. Поселили в полуподвальном этаже для "смертников", то есть - приговоренных к расстрелу (в основном за убийства) и ждущих решения кассационных... Ждущих, как после узнал, по полгода и более. Там - свободная камера. Время обеденное - принесли целую миску вермишели. Сглотал, рухнул на шконку и выключился из жизни на полтора суток - сон всегда лечил меня лучше лекарств.

Уже в вечеру другого дня надзиратель стуком ключей по дверце "кормушки" поднял-таки на ноги. У "смертников" режим вольный, по утрам с коек не подымают, отбоя не объявляют, кормят много лучше, но главное - почти полная свобода общения. Оказалось, что поднял меня надзиратель по требованию "народа". "Народ" жаждал информации от вновь прибывшего - давненько никто новый не прибывал.

Я подошел к раскрытой кормушке.

– Жив?
– спросил надзиратель вполне добродушно.
– Тут тебя обкричались уже. Я им - дайте человеку отоспаться с этапа. Сутки терпели... Щас, погоди...

Подошел к камере напротив и тоже открыл "кормушку".

– Побазарьте. Через час обход - закрою.

В "кормушке" напротив нарисовалась бородатая физиономия лет тридцати.

– Привет, земляк! Я Саня. А ты? Понятно. Мы уж думали, ты подох! Нормально поначалу. Через месяц по пять часов спать будешь. Сколько трупов?

– Где?
– спрашиваю.

– Чё где? По делу, конечно. Я ж тебя не колю, сколь в натуре.

До меня наконец доходит смысл вопроса.

– Нет, - говорю, - я по другой статье.

После моих пояснений Саня долго изумленно шевелит растительностью на лице, затем, высунувшись из "кормушки", орет:

– Слышь, братва, к нам политического спустили.

"Братва" ближайших камер бурно реагирует на сообщение, и я, в юности, конечно, знавший "блатную феню", но подзабывший, понимаю перекличку лишь частично.

– За что ж вам такие срока дают?
– спрашивает Саня.
– Боятся?

– Да нет, - отвечаю, - просто не любят.

Мой ответ отчего-то вызывает у Сани и ближайших соседей дружный хохот.

– Слышь, братва, они их не любят!
– орет Саня и хохочет, широко раскрывая свою металлозубую пасть.

Так получается, что благодаря этой машинально сказанной фразе я становлюсь любимцем всего этажа. На этаже одиннадцать человек. По одному в камере. Из одиннадцати только у пятерых "по одному трупу". Но те, у кого больше, утверждают, что "в натуре" тоже один, других "взяли на себя" для "ментовской раскрытки", за что обещан шанс на жизнь. "Смертникам" разрешены посылки, и после отбоя надзиратель передает мне дары: белый хлеб, колбасу, масло, сахар, конфеты. Я не отказываюсь, но мне все же немного не по себе от этой, мягко скажем, нелестной заботы убийц о моем желудке. Гомон на этаже стоит такой, будто люди, здесь сидящие, не смерти ждут, а скорой свободы. Прислушиваясь, пытаюсь уловить противоестественность беспечного звучания голосов - не улавливаю и решаю для себя, что "они" либо уже привыкли к мысли о смерти, либо не верят и надеются, либо общением глушат...

Находится исключение - мой сосед справа. Он в панике. Утверждает, что ему "шьют"... Просит меня посмотреть его обвинительное заключение - по лагерной "фене" - "объе...н". Надзиратель охотно передает сброшюрованную пачку листов. Читаю и не верю собственным глазам! Федюля - так зовут соседа, - отрок девятнадцати лет, обвиняется в том, что такого-то числа во столько-то - а именно средь бела дня - застрелил из двустволки... дуплетом... картечью... свою учительницу по математике из вечерней школы, где Федюля учится, когда трезв, что бывает, согласно показаниям учителей, не часто.

Показания соседей: за два дня до убийства Федюля пьяный приходил к дому учительницы, тряс деревянную калитку, матерился, грозил, что если "она" не выдаст ему аттестат, то он "натянет ей глаз на ж...". Был слегка побит мужем учительницы и прогнан.

Это все Федюля охотно подтверждает: приходил, грозился.

Но он же пятью строками ниже заявляет, что в день убийства был на работе, и требует допросить "бригаду" - четырнадцать человек вместе с бригадиром. Я ищу показания рабочих и... И не нахожу их. Проверяю нумерацию страниц - все в порядке. Федюля обвинен в убийстве на основании показаний двух соседей, которые будто бы видели его, убегающего огородами от дома жертвы. Найдена также и двустволка, принадлежащая отцу Федюли, со следами недавнего ее использования по назначению.